Петрович говаривал: у неё нет ни запаха, ни цвета. Зато есть вкус — металлический, на задней стенке глотки.
Матвей заметил, что последнее время он постоянно чувствовал этот привкус.
Фильтры вентиляции работали, вытягивая из воздуха невидимую смерть. Дышать можно было — тяжело, спёрто, но безопасно. Так же безопасно, как есть перловку.
Перловку, надоевшую всем.
Они ели её с консервами, медленно, растягивая банку на четыре дня. Ели с кошачьим кормом. Ели, приправляя разными специями, которые находили в брошенных квартирах. Но лучше всего была консерва в качестве подливы. Костистая рыба в масле, которую когда-то, в прошлой жизни, сочли бы дешёвым пайком для студентов, здесь была роскошью. Неслыханной. Божественной. Пищей богов.
После еды во рту оставалось жирное послевкусие, которое почти перебивало привкус металла.
Но иллюзорное спокойствие длилось недолго. Паранойя, посеянная встречей с незнакомцем в белом скафандре, проблемами с огородом, патрулём «штыков», дала первые всходы на седьмой день после встречи на балконе.
Матвей как раз доедал свою порцию, когда в гостиную вошёл Семён.
Лицо у него было такое, что Вера Павловна, взглянув, тут же прижала к себе Ирку. Валера замер с ложкой на полпути ко рту.
— Петрович, Матвей, — голос Семёна звучал напряжённо, глухо. — Идите-ка в «жёлтую». Кое-что обсудить надо.
Он развернулся и скрылся в коридоре, даже не глядя, идут ли за ним.
Матвей переглянулся с Петровичем. Тот уже вставал из-за стола, отодвигая пустую миску.
— Сидите здесь, — бросил он Вере и Валере. — И дверь на засов.
Они вышли в коридор. Семён ждал их у входа в «жёлтую», привалившись к стене. Кивнул, пропуская внутрь.
— В «жёлтую», — сказал он шёпотом. Тон был такой, что Матвею сразу стало холодно внутри. Так говорят, когда случилось что-то очень плохое.
— Костюмы наденьте, — скомандовал Семён, когда они вошли. — И оружие возьмите. Всё, что есть.
Петрович не стал переспрашивать. Молча полез за костюмом. Матвей последовал его примеру, хотя руки уже начинали дрожать от нехорошего предчувствия. Даже несмотря на то, что гул ветра стих уже несколько часов назад.
Через десять минут они стояли в «серой», облачённые, при оружии, готовые к выходу. Семён, оставшийся в своём лёгком костюме, прильнул к перископу. Долго крутил, настраивал, вглядывался.
— Глянь, — позвал он, не оборачиваясь. — На землю у входа. Тут гости были. Недавно.
Петрович шагнул к нему, отодвинул плечом, приник к окуляру. Матвей видел, как напряглась его спина, как замерли руки на рычагах настройки.
Минута прошла. Две. Петрович выпрямился, лицо его под стеклом шлема было мрачным.
— Ты прав, — сказал он глухо. — Следы почти замело пеплом. Но те, что под навесом и прикрыты углом, видны. — Он обернулся к Матвею. — Надо глянуть ближе.
Матвей кивнул, хотя внутри всё сжалось.
— Открываю, — сказал он и шагнул к тяжёлой двери.
Петрович и Семён встали по бокам, вскинув обрезы, нацелив стволы на проём. Матвей навалился плечом, дверь со скрежетом поехала в сторону.
Снаружи было серо, пепельно, ветрено. Порывы бросали в лицо мелкую пыль, заставляли щуриться даже сквозь стекло шлема. Матвей шагнул наружу, пригнувшись, и сразу же ушёл в сторону, освобождая сектор обстрела. Петрович вышел следом.