Жест был не просто угрозой. Это был древний, почти животный вызов.
— Вот она, моя сила. — Губы шевелились беззвучно. — Вот он, дом, который она защищала. И ты, кто за ним следит, — ты уже мёртв. Я ещё не знаю как и когда, но ты уже мёртв.
— Выкуси — прошипел он сквозь стиснутые зубы.
Слово вырвалось хриплым, сдавленным, пропитанным всей горечью беспомощности. Кричать он не мог — напугал бы своих. Действовать прямо сейчас — не мог, ибо не знал врага в лицо. Оставалось только это: сжатый кулак в темноте подвала и клятва, произнесённая в пустоту. Клятва человека, за которого уже всё сказали стены вокруг и шрамы на его руках.
Он тяжело опустился на табурет. Взгляд его уткнулся в обрез, но видел не его, а отчётливый, как ожог, отпечаток на стене у входа. Чужой перчатки. Пятипалой. Технологичной.
Петрович медленно сжал свои пальцы. Там, на улице, они были скрыты грубой тканью трёхпалой рукавицы. Каждый выстрел из этого обреза для него — процесс: неуклюже обхватить рукоять, нащупать спуск через толстый материал, побороть скованность. Лишние миллисекунды. В схватке — вечность. Чужак же, в своей гладкой, облегающей перчатке, сделает это за мгновение. Ловко, без усилий. Это преимущество. Маленькое, но смертельное.
Он взял обрез, привычным движением переложил его в руки. Вес холодного металла был успокаивающим, честным. Осмотрел ствол, потрёпанный приклад, самодельную сварку на месте разъёма — всё было в порядке. Чисто, готово к бою.
Но сейчас это утешало слабо. Оружие было продолжением его мира — грубого, выживающего. А противник пришёл из мира другого, где всё устроено иначе. Лучше.
Петрович вышел из комнаты, затворив за собой дверь.
В гостиной царил сонный полумрак, нарушаемый лишь потрескиванием углей в печи и тяжёлым дыханием спящих. Он перевесил обрез на привычный крюк на стене — на видное место, под руку. Затем подошёл к буржуйке, приоткрыл дверцу. Жар ударил в лицо. Он швырнул внутрь два полена из небольшого запаса, стоявшего у стены. Пламя с жадным шипением лизнуло новую пищу, и тени на стенах дёрнулись в странном танце.
Он постоял так ещё мгновение, вглядываясь в лица спящих: Ирка, прижавшаяся к Вере; Семён, дежуривший у двери; Валера, свернувшийся калачиком на своём матрасе; Матвей, уткнувшийся взглядом в потолок. Весь его мир, тихий и уязвимый.
Потом он погасил последнюю лампу и, сгибаясь под тяжестью новых мыслей, побрёл к своей койке.
Спать он не хотел. Но нужно было. Завтра снова предстояло выживать. И теперь — ещё и обороняться от тени с балкона.
Ночью Матвей не мог уснуть.
Тишина, непривычная после недель гула Шторма, давила на уши звоном собственной крови. Он лежал на железной койке, прислушиваясь к скрипу арматуры в потолке, и неотрывно смотрел в темноту. Туда, где тускло маячила лампочка сигнализации — примотанная синей изолентой к голому пруту, как пародия на новогоднюю гирлянду в забытом прошлом. Она не горела. Её стеклянный глазок был чёрным и слепым.
Он проводил взглядом Петровича, шедшего в свой отсек гостиной, и перевернулся на бок.