Темнота гостиной была не пустой. Она была густой, как смоль, и в ней плавали остаточные образы. Ярче всего — лицо Жоры в последние секунды его жизни. Не крик, а именно взгляд. Взгляд, полный понимания, мольбы и укора. Матвей до сих пор чувствовал, как через толщу перчатки скользил спусковой крючок, как отдача выстрела отдавалась в вывихнутом плече. Он сжимал и разжимал ладонь на одеяле, будто пытаясь стряхнуть с неё невидимую кровь.
Тогда казалось — он поступил правильно. Сейчас ему не становилось легче от того, что принятое решение было единственно верным.
«Всё правильно ты сделал, молодой. — голос Жоры был тихим. — Если бы сдох со мной, Семья могла бы и не оклематься после потери двоих. Спи давай.»
Матвей кивнул, перевернулся на бок. Закрыл глаза.
Тело ныло — старыми травмами, новым напряжением, глубокой усталостью, въевшейся в кости. В правой ноге, в той самой, что начинала поднывать всё чаще, пульсировала тупая, навязчивая боль. Первый звоночек. Он знал, что это. Все они знали. Но сейчас, в тишине, это знание обретало особенный, осязаемый ужас. Он представлял, как невидимые частицы, словно ржавчина, точат его изнутри, и ему хотелось вскочить, бежать, отряхнуться. Но бежать было некуда. Только в другие комнаты того же бетонного склепа. И это не помогло бы.
Из-за перегородки доносилось ровное, тяжёлое дыхание Петровича, временами переходящее в прерывистый храп. Валера ворчал сквозь сон что-то про заклинившую задвижку. Это были звуки жизни. Хрупкой, изношенной, но жизни. И теперь на неё, как и на слепую лампочку сигнализации, был направлен чужой, невидимый взгляд.
Матвей повернулся на другой бок, лицом к стене. Холодный бетон дышал сыростью и плесенью. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него приходило холодное, ясное понимание. Их маленькая вселенная дала трещину. Извне просочился свет чужой звезды. И теперь им предстояло сделать выбор: залатать дыру и снова погрузиться в спасительную тьму своего угла. Или посмотреть в эту щель. Увидеть, что там.
Уже засыпая, он решил, что лучше посмотреть в щель. Понять, что там, и принять решение, что с этим делать.
Лампочка сигнализации так и не зажглась. Но в полной темноте, перед самым рассветом, Матвею наконец удалось уснуть. И снилось ему, будто он стоит на крыше высотки, и ветер не воет, а тихо шепчет что-то на непонятном языке, и с неба падает не пепел, а тихие, холодные искры, которые не обжигают, а лишь оставляют на коже следы, похожие на звёзды. Он смотрит на них, и они в ответ мерцают. Загадочно переливаются.
А на соседней крыше стоит незнакомец в белом скафандре, машет рукой и зовёт к себе.
Глава 24
Утро началось не с рассвета — здесь, в подвале, рассветов не было вообще. Только тусклый свет лампочки, который Вера Павловна зажгла ровно в семь, как делала каждый день последние три года. Но сегодня этот свет не разбудил — он просто подтвердил, что ночь кончилась. Пришёл новый день.
Никто не выспался.
Матвей лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как тяжёлая, липкая усталость разлита по всему телу, будто он не спал, а всю ночь таскал мешки с песком. Глаза саднило, веки наливались свинцом при каждой попытке их открыть. Он слышал, как за перегородкой ворочается Петрович — старик тоже не спал, хотя и пытался делать вид, что дремлет. Семён у двери кашлянул раз, другой, и этот кашель был не утренним, привычным, а нервным, сдавленным.