— И что, по-твоему, мы прошли тест?
Семён отложил тряпку, упёрся взглядом в Петровича.
— Пока нет. Мы просто его получили. Тест начинается сейчас.
Он подался вперёд, и голос его стал тише:
— Он знает, где мы. Мы не знаем, где он. У него преимущество. Наше преимущество — что мы у себя дома. Знаем каждый кирпич, каждую щель, каждый звук. Надо это обратить против него.
Петрович кивнул, достал со шкафа свёрток — старый, пожелтевший плакат, на обороте которого была нацарапана карта района. Развернул, положил на колени.
— Садитесь ближе, — обратился он ко всем. — Будем думать.
Семён пододвинулся, Матвей присел рядом. Карта лежала перед ними, исчерченная линиями, крестиками, пометками — вся история их вылазок за три года.
Где-то там, на этой карте, был отмечен балкон. Тот, с перил которого незнакомец смёл пепел одним движением, а затем растворился в глубине тёмной комнаты. И он ждал их ответа.
Петрович долго водил пальцем по карте, что-то прикидывая, взвешивая, просчитывая. Потом поднял глаза — в них уже горел тот холодный, расчётливый огонь, который Матвей видел только перед самыми рискованными вылазками.
— Мы не идём к нему, — сказал Петрович, тыча пальцем в схему подъездов к их дому. — Мы его выманим сюда.
Он говорил отрывисто, чётко, будто зачитывал боевой приказ:
— Оставляем на видном месте «потерю». Рюкзак с каким-нибудь хламом, но упакованный так, будто там что-то ценное. Ставим на подходах растяжки — не на убийство, на шум. Консервные банки, верёвки. Он наткнётся, загремит — мы услышим.
Палец его переместился по карте, очерчивая маршрут.
— А потом — он провёл линию по крышам. — Семён остаётся у перископа. Матвей и я выходим не через основную дверь, а через аварийный лаз в коллекторе. Делаем круг и выходим ему в тыл. Берём живьём. Или не живьём. Как карта ляжет.
Он откинулся назад, давая остальным осознать сказанное.
Семён слушал, не перебивая, но по лицу его было видно — он уже прикидывает, где план даст трещину. И когда Петрович закончил, он тут же махнул рукой.
— Не прокатит, — он словно резанул. — Наивный план. На дурачка. А он, — Семён поднял палец к потолку, — не дурак.
Петрович нахмурился, но промолчал. Дал высказаться.
— Он наши ловушки обошёл перед дверью, — Семён ткнул пальцем в сторону «серой». — Ни одна не сработала. Он их или видел, или чувствовал. И не купится он на рюкзак. Зачем ему он? Чтобы что? Сами говорили, у него скафандр белый, заводской, да ещё со светофильтром на лице. Такое добро простаки не имеют. — Он уставился на Петровича в упор. — Чтобы мы его на затасканный рюкзак и шум поймали? Слишком очевидно, примитивно.
Петрович ушёл в себя. Смотрел то на карту, то на Семёна. Пальцы машинально постукивали по краю стола.
— Критикуя, предлагай, — после долгой паузы прозвучал его ответ. Глухо, без обиды, но с вызовом.
Семён задумался. Замер, забыв про культю, которую всё время машинально протирал. Глаза его сузились, ушли куда-то вглубь, в те тёмные лабиринты памяти, где хранился опыт выживания, побегов, схваток. Потом он ожил. Подался вперёд, ткнул своим корявым пальцем в карту.