Матвей Матвей предлагал шаг в неизвестное. Разведку. В мир, где ещё возможны договоры, а не только пули. Мир, в котором враг может оказаться не врагом, а просто другим выжившим. Таким же, как они.
Петрович смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на Семёна. Тот молчал. Но в его глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнуло что-то. Не согласие. Не отрицание. Скорее — готовность рассмотреть.
— Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил Петрович тихо. — Если он там, если он захочет нас убить — он убьёт. Без шума. Без шанса. Подумать только, ты предлагаешь идти к нему самим! Вот они мы! Режь нам глотки! — он хотел стукнуть по столу кулаком, но, замахнувшись, остановился. Ирка в «гостиной» наверняка почувствовала бы этот удар.
— Нет. Я против, — закончил он и положил руку на стол. Осторожно.
— Понимаю, — кивнул Матвей. — Но если мы сейчас уйдём в глухую оборону, если начнём ставить ловушки и ждать — мы никогда не узнаем ничего. Он будет там, за стеной, и мы будем жить в страхе. — Он посмотрел на карту, на крестик, отмечавший тот балкон. — Я лучше узнаю правду и умру, чем буду всю жизнь гадать, кто там и чего он хотел.
В «жёлтой» снова стало тихо. Только гудела вентиляция да где-то далеко капала вода.
Матвей продолжил.
— Если бы он хотел, он грохнул бы нас ещё на балконе. Или, когда мы возвращались. Или когда я ходил с Валерой ветряк чинить. Или, когда мы, трое, вывалились вчера наружу его следы смотреть. Или, сегодня, когда на его патрон кинулись, как дикари.
Петрович смотрел на него, качал головой. Не соглашаясь, а готовясь отрицать. Затем он посмотрел на свои руки в перчатках. Медленно повернул ладони к тусклому свету, будто видел их впервые. Там, под слоем брезента, резины и ткани — руки строителя, защитника… убийцы. Каждая мозоль, каждый шрам, каждая въевшаяся в кожу полоска грязи — его линия жизни.
Потом перевёл взгляд на карту. На крестик, отмечавший тот балкон. На линии маршрутов, исчертившие изнанку старого плаката. Смотрел долго, будто пытался увидеть в этой паутине линий ответ.
Было видно, как Петрович сдерживает себя.
— Твой вариант, Матвей, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, — самый рискованный. Он предполагает, что у чужака есть разум и правила, как у тебя, как у нас. В нашем опыте такого не было. Нас всегда хотели сожрать с потрохами.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— «Дикие» — звери. У них одно правило: жрать. «Штыки» — машины. У них устав и приказы. «Деловые» — падальщики. Им нужна выгода, и они её берут, где могут. У всех правила простые: сильный ест слабого. Или слабый становится вещью.
Матвей подскочил.
— Но незнакомец уже нарушил эти правила, — не сдавался он. Голос его звучал сдержанно. — Он мог бы уже съесть нас. Или сдать «штыкам». Или просто убить, пока мы спали. Но он не сделал ничего. Значит, его правила — другие.
Он обвёл взглядом Петровича и Семёна.
— Он проявляет к нам интерес. Не агрессию. Интерес. Твой план, Петрович — война. С тем, кто знает, где наша нора, и, судя по всему, он технологичнее нас. А мы о нём не знаем ничего.