Дом с балконом, где стоял незнакомец, высился через дорогу. Обычная пятиэтажка стандартной постройки, когда-то облагороженная пластиковыми окнами и сайдингом. Теперь половина подъезда была завалена обрушившейся стеной, обнажавшей квартиры, как кукольный домик с выломанной стеной.
Они подошли с тыла. Пожарная лестница здесь тоже была, но её нижние пролёты сорвало и унесло куда-то ветрами прошлых лет. Оставалась только верхняя часть, жалко болтающаяся на трёх креплениях где-то под крышей.
Петрович подошёл вплотную, упёрся маской в шлем Матвея.
— Не пройти, — громко сказал он.
Матвей посмотрел на стену. Штукатурка осыпалась, кирпич крошился, обнажая ржавую арматуру. Но были выступы, остатки балок, торчащие наружу. Мысленно он уже проложил маршрут. Другой путь. Безумный, но другой. Обернулся к Петровичу. Прижался к его шлему.
— Я попробую, — сказал он. — Закину крюк. Полезем здесь. Петрович, прикрывай. Снизу.
Он отстегнул от пояса кошку — самодельный якорь с тросом, которым наловчился пользоваться за два года в Семье. Раскрутил, бросил вверх. С третьей попытки трёхпалые лапы зацепились за что-то на уровне третьего этажа — похоже, за остатки балконной плиты. Матвей дёрнул, проверяя. Держит. Надёжно держит.
Лезть наверх по голой стене, цепляясь за ржавый трос, — безумие. Но все другие варианты они отмели ещё в подвале, когда обсуждали планы, склонившись над картой.
Вариант первый: штурмовать через подъезд. Значит, лезть в узкое пространство, где один человек с гранатой или автоматом может положить всех, кто войдёт. Классическая ловушка.
Вариант второй: пройти через крыши соседних домов. Слишком открыто, да и всё равно пришлось бы заходить в подъезды, которые могли быть заминированы или обвалены. И надо было прыгать. В их костюмах это было почти невозможно.
Оставался вариант третий — этот. Самый прямой, дерзкий и самый рискованный. Подняться прямиком к тому месту, откуда им махал незнакомец. Минуя подъезды, двери, комнаты, ловушки, засады.
Матвей замер, прижался ладонью в перчатке к холодной стене, прислушиваясь к зданию — к его бетонным жилам, к ржавому дыханию арматуры. Жора когда-то учил: «Бетон скрипит иначе, когда на нём кто-то есть. Металл гудит от ветра, а не от шагов. Слушай не ушами — нутром слушай».
Он слушал. Сквозь вой ветра, сквозь стук собственного сердца, которое отдавалось в висках тяжёлой дробью.
Только ветер.
Только гул пустоты.
«Или он ушёл. Или он настолько тихий, что его не услышать. Или я сошёл с ума, думая, что смогу что-то почувствовать, прислонив ладонь в перчатке к стене».
Матвей выдохнул, перехватил трос, вцепился в него покрепче — и начал подъём.
Подъём был трудным.
Костюм скрипел и протирался в паху о трос — мерзкий, въедливый звук, от которого сводило зубы и хотелось выругаться. Свинцовые пластины на спине съезжали, били по почкам с каждым рывком, и Матвей чувствовал, как внутренности отзываются тупой, ноющей болью. Каждый рывок вверх давался ценой жгучей боли в вывихнутом плече — старый подарок от Жоры, память, которая осталась на теле и, казалось, будет ныть до конца дней. В стопе правой ноги, той самой, что начала поднывать в последнее время, пульсировало, стреляло, напоминая: ты не вечен, ты сыплешься, как старый мешок, и ресурс твой не бесконечен.