Он остановился как вкопанный. Вокруг тела, прямо из-под лохмотьев одежды, росли те самые наросты. Нежно-синие, завораживающе красивые — если бы не место, в котором им вздумалось прорасти.
Через неделю, когда Петрович снова проходил мимо, тела уже не было видно. На его месте колыхался густой, плотный ковёр из синеватых отростков с крошечными, флуоресцирующими шляпками, похожими на поганки. Они перекинулись на ближайшую стену, мелкие нити расползались дальше. Они поглотили труп? Переварили его вместе с радиацией, превратив в часть своего безумного, ядовитого ландшафта?
Петрович не знал, но понял тогда: этот мох, или гриб, или что там оно такое на самом деле — не просто растёт. Оно кормится. Радиацией в том числе. И лучше не знать, каков он на вкус.
А ещё через три дня он застыл перед тем местом снова, когда впервые увидел тех, кого потом будут называть «дикими». Двое стояли посреди зарослей синего бархата. Просто стояли, застыв на одном месте. Петрович десятым чувством понял: лучше не приближаться, не попадаться им на глаза. И в этот момент один из них медленно, очень медленно повернул голову в его сторону.
У того, кто посмотрел, не было глаз. Пустые, засохшие глазницы уставились прямо в душу. Петрович развернулся и побежал. Уже гораздо позднее он понял, что его спасло то, что дело было днём, и «дикие» в это время суток заторможены. Если бы это случилось ночью — он бы не отделался лёгким испугом.
— Выжечь всё, — повторил Петрович, возвращаясь в реальность. — И залить уксусом. Как тот скелет из ямы нам подсказал.
— Сергей, его звали Сергей, — в глазах Матвея нарисовался образ сидящего у стенки скелета с бейджиком на груди.
— Ага, тот самый, — кивнул старший. — Он ещё просил свечку за него поставить.
Он взглянул на карту в руках Матвея, убедился, что пометка сделана, и кивнул.
— Пошли.
Матвей убрал карту, крепче сжал лом. И пошёл следом. Но Петрович ещё несколько раз оглядывался, возвращался к той отдушине, будто он ждал, что оттуда высунутся истлевшие руки и поманят за собой — в синюю, смертельную мглу.
Они обошли «бархат», стараясь не приближаться, и свернули в разлом между домами. Дальше пошли не по открытой улице, а через лабиринт задних дворов — в царство опрокинутых мусорных баков, полузасыпанных детских площадок с проржавевшими качелями и скелетов машин, торчащих из пепла, как рёбра левиафанов.
Ноги проваливались в холодные, бездонные сугробы пепла по колено. Перелезая через рухнувший забор, Матвей услышал, как пепел скрипит в складках костюма, словно наждачная бумага, пытающаяся сточить ткань, резину, кожу.
Мир вокруг был не просто неизменным — он был навязчиво, удушающе постоянным. Всё тот же бурый, больной свет, будто на солнце навсегда повесили грязный фильтр. Всё тот же бесконечный, нудный, вездесущий пепел. Он лез повсюду: забивался в сочленения костюма, скрипел на стекле маски мерзким, скрежещущим звуком, оседал на плечах и капюшоне, утяжеляя и без того неподъёмную ношу. Он был вездесущим тираном, медленно, но верно погребавшим под собой всё, что когда-то называлось жизнью.