Петрович ещё раз проверил снаряжение, кивнул Семёну и шагнул к двери в «серую». Матвей — за ним. Семён опять прильнул к перископу. После минуты осмотра дал добро на выход.
Дверь лязгнула, выпуская их из тёплого, безопасного подвала.
Они вышли в новый, вечно сумрачный мир.
Воздух был густым от пепла. Он падал не хлопьями, как снег, а сплошной токсичной мукой, сыпался с неба ровно, без остановки, покрывая всё вокруг серым саваном. Видимость сократилась до сотни метров — до края ближайшего мёртвого двора, где из пепла торчал остов сгоревшей машины.
Это хорошо. Пепел скрадывал звуки, скрадывал движения. Снижался шанс, что их кто-нибудь увидит.
Матвей глубоко вздохнул сквозь фильтр, проверяя, не забит ли он. Воздух проходил свободно.
Они двинулись вперёд, в серую мглу, туда, где за пеленой ждал балкон. И ответы. Или новые вопросы.
Глава 25
Петрович и Матвей осторожно обходили замаскированные ловушки. Всматривались — нет ли сюрпризов, не оставил ли Шторм или незнакомец новых подарков. За их спиной раздался короткий, металлический скрежет — Семён прочищал линзы перископа. Матвей почувствовал, будто сам перископ, к которому прильнул старик, упёрся ему в спину тяжёлым, немигающим взглядом. Этот взгляд сквозь бронестекло и пепел был последней нитью, связывающей их с домом.
Они прошли несколько сотен метров. Дозиметры на запястьях, до этого пощёлкивавшие лениво и ровно, вдруг залились тревожной, захлёбывающейся трелью — застрекотали, словно нервные сверчки, почуявшие беду. Где-то рядом был локальный выброс, фоновая радиация плясала, как в лихорадке.
Петрович резко обернулся, вскинул обрез, ища источник. В одну сторону, обратно к дому, дозиметр чуть успокаивался. Но когда он поворачивался к развороченной щели отдушины в соседнем доме, прибор заходился в истерике.
Старик присмотрелся, сощурившись сквозь мутный пластик шлема. Под стеной, прямо из груди битого кирпича, поднимались невысокие, пухлые наросты. Они были нежно-синего цвета — нереально красивые, почти драгоценные, — и мелко подрагивали на ветру, словно от холода, словно живые.
«Могильный бархат».
Петрович жестом велел отступать. Они отошли на несколько метров, пока стрелка дозиметра не дрогнула и не поползла вниз, успокаиваясь. Только тогда старик подошёл к Матвею вплотную, приложил свой шлем к его маске — чтобы вибрацией передать голос, не используя рацию, сохраняя режим радиомолчания.
— Так близко от дома, — голос Петровича звучал глухо, но тревога пробивалась сквозь него, как ржавчина сквозь старую броню. — Когда они успели прорасти? Молодой, достань карту, карандаш. Помечай место.
Он говорил, а сам косился на отдушину, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выпрыгнет.
— Трупный цветок тут поселился. Надо будет выжечь. Не дать распространиться.
Матвей молча кивнул, доставая карту и делая пометку дрожащими пальцами. А Петрович смотрел на него, но видел другое.
Он вспомнил, как впервые увидел эту дрянь.
Было это через три месяца после первого Шторма. Возле старой аптеки, у разбитого входа, лежал человек. Петрович тогда ещё не растерял остатки того, что раньше называлось милосердием, и ринулся было проверить, жив ли бедолага. Но старый армейский ДП-5, висевший на плече, захлебнулся визгом раньше, чем он успел сделать три шага.