До стены дома было далеко — ногами не упереться, не помочь себе. Только руки, только плечи, только эта чёртова верёвка, которая норовила выскользнуть из перчаток. Изредка, через каждые два метра, на тросе попадались узлы — грубые, но они хоть как-то держали. Матвей опёрся одной ногой в такой узел, повис, переводя дыхание, и позволил себе несколько секунд передышки.
В маске запотело стекло. Он тёрся щекой о внутреннюю сторону, пытался согнать влагу, но толку было мало — мир теперь виделся через мутное, прерывистое пятно, в котором предметы теряли очертания, расплывались, обманывали.
Один неверный хват. Один миг, когда пальцы соскользнут со скользкого, мокрого от пота троса — и свинцовая кукла по имени Матвей полетит вниз. Замашет руками, закричит, попытается уцепиться за воздух — и превратится в мешок с костями и тряпьём на глазах у Петровича. Старик будет стоять внизу, смотреть на это и не сможет ничего сделать. Только забрать остатки снаряжения, если они уцелеют.
«Хотя нет. Такой высоты не хватит, чтобы разбиться насмерть. Но хватит, чтобы покалечиться. А если упасть неудачно, то и…»
Мысль оборвалась. Почему-то Матвей представил, как на месте его падения начнёт расти мох. Медленно, но верно — пробиваясь сквозь пепел, впитывая то, что осталось бы от него.
«Могильный бархат или веселуха?» — всплыл в голове дурацкий, совершенно неуместный вопрос, от которого стало даже немного смешно.
Он почти услышал голос Жоры — хриплый, насмешливый, с той особенной интонацией, которая была только у него:
«А тебе не всё равно, какой дрянью прорастать?»
«Лучше бархат, — выбрал Матвей, перехватывая трос другой рукой и меняя опорную ногу. — Что ни говори, а красивее. Благороднее, что ли. Синий»
«Ну это да. Красивее. — Голос Жоры стал чуть серьёзнее. — Только не будет ни бархата, ни веселухи».
— Почему? — удивился Матвей вслух, и собственный голос в тишине прозвучал глухо, почти испуганно.
«Петрович тебя сожжёт. Как меня. — усмехнулся Жора. — Разденет догола. Обмоет тухлой водой. Оденет подобие исподнего, скажет что-нибудь на прощание — и сожжёт».
Матвей кивнул. Сожжёт. Это почему-то обнадёживало. Это лучше, чем лежать и гнить, превращаясь в чужую плоть. Он задумался на секунду, вспоминая, как помогал Петровичу в этом процессе. Три раза за последний год. Три погребальных костра. Три истории, закончившиеся пеплом.
«А меня ты не обмыл, — голос Жоры вывел его из оцепенения. — Петрович Семёна привёл. Лезь уже, чего застыл».
Матвей дёрнул плечами, прогоняя наваждение, перехватил трос повыше и полез дальше. Вверх. Туда, где они хотели найти ответ.
— Лезь, — прошептал он сам себе. И полез.
Дыхание в маске стало хриплым, рваным. Воздуха не хватало, хотя баллон был полон — это нервы сжимали горло, не давали дышать ровно, превращая каждый вдох в маленькую победу над паникой. Он не смотрел вниз. Там была только смерть, пропасть и Петрович, застывший внизу с обрезом наперевес, — маленькая, неподвижная фигурка, готовая в любой момент открыть огонь по тому, что полезет следом.
Матвей смотрел только на точку над головой, где закрепилась его кошка — ржавый металлический якорь, вцепившийся в остатки балконной плиты.