— Принято, — выдохнул он, отворачиваясь. — Приступаю к загрузке корма.
Он работал быстро и молча. Мешки были большие, в рюкзак не влезали. Придётся пересыпать. Схватил самый верхний, наименее повреждённый мешок, полоснул ножом по плотному полиэтилену. Из разреза с тихим шелестом посыпались гранулы — маленькие, коричневатые, идеально круглые. Матвей замер на секунду, глядя на них. Кошачий корм. В прошлой жизни он прошёл бы мимо, даже не взглянув. Сейчас это было золото.
Он разорвал мешок шире и принялся пересыпать гранулы в свой опустевший рюкзак. Звонкий, сухой шелест наполнял тишину подвала, и в этом звуке было что-то невероятно правильное, успокаивающее. Рюкзак тяжелел с каждой секундой, и эта тяжесть была лучшим лекарством от страха и усталости.
Когда собственный рюкзак наполнился до отказа, Матвей перехватил второй, пустой, и начал наполнять его. Гранулы пересыпались, струились сквозь пальцы, и Матвей поймал себя на том, что улыбается. Впервые за много недель — просто улыбается, глядя на кошачью еду.
— Ну как там? — нетерпеливо спросил Жора сверху.
— Идёт загрузка, — отозвался Матвей. — Товарищ Жора, приготовьтесь принять груз. Сегодня у нас будет пир.
Из наушников донёсся сдавленный смешок — и Матвей понял, что Жора улыбается точно так же, как он сам.
Он не смотрел на скелет.
Мысль скользнула по краю сознания — кто это был, почему умер здесь, в двух шагах от еды, — и тут же погасла, не зацепившись. Сейчас это не имело значения. Не имело веса. А вес был важен.
Килограммы. Лёгкие, сыпучие, бесценные килограммы маленьких коричневых гранул. Матвей запустил в них руку, пропустил сквозь пальцы — сухие, твёрдые, идеальной формы. В них был полный набор всего, что нужно организму: белки, жиры, углеводы, витамины. Никакого изыска, никакой радости для языка. Но была жизнь. Ещё на месяц. На два. Может, гораздо дольше, если сильно растягивать.
Он похлопал по набитым рюкзакам — жест собственника, жест человека, который только что выиграл маленькую войну. Потом отстегнул их от поясной лямки, подтащил к тому месту, куда падал луч Жориного фонаря, и три раза дёрнул страховочную верёвку.
Дальше, после короткой паузы, — второй. Матвей смотрел, как они поднимаются, покачиваясь в мутном свете, и думал о том, сколько всего в этих мешках. Не просто еда. Это свобода от голода на ближайшие недели. Это возможность не рисковать каждый день. Это тишина в животах у всех, кто ждёт их в подвале.
Верёвка упала обратно, мягко шлёпнувшись в пыль. Матвей пристегнул карабин к поясу, дёрнул два раза — «готов, поднимай».
Подъём был тяжелее спуска. Ноги скользили по мокрому бетону, руки сводило от напряжения, но внутри разрасталось тепло — там, где ещё час назад была только холодная, липкая тревога. Он вывалился на край провала, перевалился через бетонный край и несколько секунд просто лежал, глотая спёртый, фильтрованный воздух и чувствуя, как Жора хлопает его по плечу тяжёлой ладонью.
— Вставай, — хрипло сказал Жора, но в голосе не было приказа — только усталая, счастливая усталость. — Надо уходить.