Матвей поднялся, посмотрел на два рюкзака, стоящих у стены. Тяжёлые. Бесценные.
Сегодня был день чудес.
Сначала противогазы в тайнике за фальш-стеной. Потом — эта яма, полная еды. Две удачи за одну вылазку. В мире, где удача была таким же редким ресурсом, как чистые фильтры или тёплая одежда, это значило только одно: судьба даёт им шанс. Вопрос был только в том, что она попросит взамен. Она всегда требовала плату за свою щедрость.
Но об этом Матвей решил подумать потом.
Они стояли над провалом, тяжело дыша, и смотрели сквозь запотевшие стёкла масок на туго набитые рюкзаки. Удача. Неслыханная, почти нереальная удача, от которой защипало в глазах и свело скулы.
— Там ещё… дверь, — выдохнул Матвей, сгибаясь под тяжестью своей ноши. Голос срывался, слова давались с трудом. — Наверняка за ней есть что-то ценное. И я не всё собрал, там ещё много осталось. Очень много. Надо будет… непременно вернуться. Всё забрать.
— Обязательно вернёмся! — голос Жоры, хриплый, с неподдельной, почти звериной радостью, резанул по тишине. Он уже стягивал мешки крепкой стропой в единый тюк. — Сам спущусь. Самолично. Выскребу всё, до последней крошки. До последнего сухарика.
— Да… — сказал Матвей, представляя, как они войдут в подвал.
Почему-то в этот момент в голове всплыла другая дверь. В подвале девятиэтажки. Та, в которую он бросил камень с запиской. Те незнакомцы, чужаки — они ведь могли тоже прийти сюда. Увидеть провал, спуститься, полностью подчистить запасы кошачьего корма. А может, даже вскрыть ту самую дверь и забрать всё, что таится за ней.
Матвея кольнуло сомнение.
Правильно ли он сделал, что предупредил их? Неведомых конкурентов, которые теперь, возможно, уже идут по их следам. Может, надо было просто пройти мимо, как учил Миша? Не вмешиваться, не рисковать, не создавать себе лишних проблем.
Матвей отогнал сомнение. Что сделано, то сделано. Теперь остаётся только надеяться, что те, кого он предупредил, успеют убежать, а не придут сюда за их добычей.
Жора ловко, одним движением, перекинул груз через мощное плечо и помог Матвею закинуть свой рюкзак.
— Наши-то… — Жора запнулся, сглотнул, и даже сквозь фильтр было слышно, как тяжело даётся ему это сдерживаемое ликование. — Наши обалдеют! Особенно Ирка! У неё мордашка сейчас… сейчас такая будет! Затанцует от радости!
От этих слов в груди у Матвея, поверх въевшейся под кожу усталости и вечного, как сердцебиение, страха, вспыхнул тёплый уголёк. Он разгорался, медленно отогревая холод, засевший под костюмом. Душа, скованная месяцами отчаяния, дрогнула и запела — хрипло, сбито, но запела.
Он представил их лица. Тех, кто остался в подвале. Ирку, которая вечно прятала глаза, когда разливали баланду. Петровича с его вечной маской спокойствия, за которой угадывался лихорадочный подсчёт оставшихся дней. Семёна, склонившегося над своей культёй. Валеру, сидящего с паяльником над очередной платой. Все они сейчас там, в бетонной коробке, ждут, считают минуты до их возвращения.
И они несут им.
Не просто еду. Они несут жизнь. Не абстрактную надежду, а конкретную, осязаемую, весомую в килограммах. Мешки, от которых пахнет не пылью и тленом, а жиром, солью и — страшно было даже додумать эту мысль до конца — будущим.