Рефлексы, равнодушные к его состоянию, продолжали работать. Они и разбудили — сигналом, который не пропустишь. Воздух в подвале пах пылью, сыростью и сладковатой химической гарью. Первый признак: фильтры пора менять. Тело знало это ещё до того, как сознание соизволило вернуться в реальность.
Матвей лежал на железной койке, привинченной к стене, и смотрел в потолок. По бетону ползли жёлтые разводы — конденсат, прокисший кислотой. В этом пятне, расползающемся по серой поверхности, ему мерещилось лицо. Искажённое болью, перекошенное в крике лицо Жоры.
Он перевёл взгляд.
Напротив, на стене, висел дозиметр. Его тиканье было единственным звуком в комнате — ровным, механическим, похожим на сердцебиение этого мёртвого места. Звук того, что жизнь продолжается. Зелёный светодиод мигал раз в десять секунд. Фон в норме. Пока.
Матвей сел.
Тело отозвалось глухой болью — в рёбрах, в вывернутом плече. Заныла стопа. Боль усилила воспоминания. Дала им объём, вес, запах. Последняя вылазка. Склад на окраине их района. Зелёный ящик с противогазами старого поколения, с ручной прокачкой и переходниками. Их было двое. Двое «крыс», ушедших за добычей.
Вернулась одна.
Он.
Не потому, что так решили. Не потому, что он кинулся за подмогой. Потому что на обратном пути Жора оступился. Нога пробила подошву костюма — ржавая арматура, торчащая из груды обломков, вошла в ступню, вышла из бедра. Задела вену.
Кровь пузырилась, хлестала толчками.
Он видел, как Жора сначала кричал в маску. Потом начал рвать на себе стяжки, пытаясь сорвать её, когда по стеклу поползли первые радужные разводы — дыхание сбилось, лёгкие захлёбывались. Он стал дёргать Матвея, повалил, подмял под себя. Пальцы в грубых перчатках скользили по стяжкам, по шлангам, по лицу — слепо, судорожно, пытаясь сорвать с него маску, вцепиться во что угодно, лишь бы передать кому-то эту невыносимую боль, разделить её, переложить.
Именно тогда Матвей вывихнул плечо — пытаясь отжать эти стальные тиски, удержать обезумевшего гиганта, который был сильнее в десять раз, даже умирая.
Жора, корчась, увидел над ними плиту. Тяжёлую, бетонную, нависающую прямо над ямой, с торчащими из неё ржавыми прутьями арматуры. Он ухватился за них. Не для спасения. Просто потому, что это была ближайшая точка опоры. Он тянул её на себя, в такт своим судорогам, пытаясь приподняться, вырваться из этой агонии.
Плита заскрипела.
Глухой, леденящий звук, похожий на стон раненого зверя, разнёсся над ними. Она качнулась, и пыль посыпалась на шлемы, застилая мутным слоем и без того плохую видимость. Матвей замер, глядя вверх. Ещё один рывок — и многотонная глыба рухнет, похоронив их обоих в этой яме.
А Жора лежал и кричал. Навалившись на Матвея. Уставившись на него своими бешеными глазами с лопнувшими сосудами. Молил о помощи. Проклинал. Угрожал. Раскачивал плиту.
И когда он снова потянулся к трубкам сброса отработанного воздуха на груди Матвея, чтобы вырвать их, вздохнуть их общим последним воздухом, — Матвей понял.
Ему придётся его убить.
Правила.
Чёртовы правила, которые знал каждый, кто хотел жить дольше суток в новом мире. Заражённый или безнадёжный свой — это чужой. Угроза для всех. Труп, который ещё дышит, но тянет за собой живых.