Матвей оттягивал этот момент до последнего. Всё надеялся на чудо. Всё ждал, что Жора вдруг остановится, затихнет, примет свою участь. Но Жора не принимал. Он боролся. И он тащил за собой в могилу того, кто был рядом.
Его. Матвея.
Пистолет.
Держать его в грубой трёхпалой перчатке было почти невозможно. Он скользил, норовил вывернуться, выпасть. Металл казался чужим, холодным, неживым. Матвей нащупал спусковой крючок — сквозь ткань перчатки он почти не чувствовался.
Он выстрелил.
Первый раз — Жоре в сердце.
Жора не упал. Он даже не ослабил хватку. Он просто дёрнулся, выгнулся, и его глаза — эти страшные, налитые кровью глаза — уставились на Матвея с таким удивлением, будто он не понимал, что произошло. Пальцы, вцепившиеся в прутья над головой, сжались ещё сильнее. Плита скрипнула, осела на сантиметр, и пыль посыпалась гуще.
Матвей выстрелил ещё раз.
И ещё.
Только тогда железная хватка ослабла.
Жора медленно осел. Его тело сползло с арматуры, пронзившей ногу, и тяжело рухнуло на Матвея, придавив к земле своей тяжестью. Последний вздох прошёл через фильтр — глухой, сиплый звук. Запотевшее стекло его маски на мгновение стало молочно-белым, а потом потухло, помутнело, превратилось в мёртвое, пустое стекло.
Но глаза остались открытыми.
Они смотрели на Матвея сквозь пластик шлема. В них застыло всё: немой укор, вопрос, на который нет ответа, и страшное, полное понимание того, что произошло. Понимание, которое приходит только в последнюю секунду.
Плита над ними, лишившись натяжения, с глухим стуком вернулась на место.
И наступила тишина.
Та самая. Которая давит на уши после взрыва. В которой ещё стоит крик.
Матвей заплакал.
Слёзы просто потекли — сами, без спроса, без разрешения. Жгли лицо, путались в щетине, затекали в уголки губ. Солёные. Тёплые. Живые.
Прошла целая вечность. Или секунда. Он не знал.
Надо было жить дальше.
Тело слушалось плохо, но слушалось. Руки, знакомые с этой работой, включились раньше, чем мозг разрешил им это сделать. Сдвинуть тело. Высвободиться. Жора был тяжёлым — даже мёртвым он весил целую тонну.
Потом — отсоединить баллоны на спине Жоры от его системы. Проверить свою маску на целостность. Собрать оружие. Пальцы помнили последовательность, даже когда сознание проваливалось в чёрную яму.
Затем он оттащил тело под бетонную плиту. Укрыл от чужих глаз, от ветра, от равнодушного неба. Достал карту, огрызок химического карандаша и поставил метку. Крестик и одно слово.
«Жора».
Позже надо будет вернуться. Забрать баллоны, противогаз, реактивы. Всё, что ещё может пригодиться. И маску. Маску — обязательно. Жоре она уже без надобности, а в подвале каждый фильтр на счету.
А потом — похоронить. Как у них принято. Сжечь.
Так правильно.
Чтобы тело не досталось «диким». Чтобы его гниющая плоть не стала рассадником для «веселухи» или «могильного бархата». Чтобы Жора ушёл по-человечески, а не превратился в часть этого мёртвого мира.
Так и сделали.
Вчера. Или три дня назад?
Матвей не знал. Время в подвале текло иначе, а после того, что случилось, оно и вовсе потеряло смысл. Остались только метки на карте, пустая койка напротив в комнате, выделенной им, и тишина, которая давила на уши сильнее любого крика.