Но привычка, вбитая опытом, сработала быстрее. Он резко повернулся к стене, к прибитому на уровне глаз уличному дозиметру. Его стрелка, обычно дёргающаяся в такт помехам, замерла. Упрямо, почти нахально, указывала на начало жёлтого сектора. Стабильно. Без скачков.
— На улице жёлтый уровень. Стабильный жёлтый, — доложил он, держа рацию у щеки, и теперь в словах была уже не трещинка, а плотина, готовая рухнуть.
Раздался скрип замков. Дверь «жёлтой» приоткрылась. В проёме встала фигура Жоры. Ломик он уже опустил. На его обветренном, заросшем щетиной лице медленно, будто против воли, расползалась улыбка. Не широкая, не радостная. Усталая, иссечённая морщинами, но — самая настоящая. Улыбка человека, увидевшего в кромешной тьме не свет, а просто — светлую прореху.
Матвей встретился с ним взглядом и кивнул, чувствуя, как каменная тяжесть на плечах вдруг стала легче.
— «Крысам» пора на промысел! — торжественно объявил он.
Жора радостно кивнул головой. В его коренастой, застоявшейся за месяцы бездействия фигуре что-то дрогнуло и распрямилось. Он потянулся, и кости захрустели в предчувствии выхода. Теперь он был похож на большого коня-тяжеловоза, которого слишком долго продержали в стойле, — мышцы под грубой тканью играли в нетерпении, весь его вид говорил об одном: пора на волю, пора двигаться, тянуть свою лямку сквозь пепелища. Эта энергия, сжатая в кулак за время заточения, теперь требовала выхода.
— «Крысам» пора на промысел! — подхватил он. — Надо пополнять запасы!
Они и были «Крысами». Самые крепкие, самые безрассудные. Или просто те, кому не вынести духоты бетонной норы — кому требовался простор, пусть и смертельный. Кто умел читать язык руин: где проход безопасен, а где плита готова рухнуть. Как подняться на верхние этажи и как оттуда спуститься. Как не только найти ресурсы, но и суметь их донести. Чьей добычей становились не только продукты, но и шанс для Семьи прожить ещё неделю. Месяц. Ещё один Шторм.
«Крысы»… Жора уже разворачивался к коридору, но Матвей на секунду замер. В воздухе «серой» комнаты что-то изменилось — или, скорее, что-то вернулось. Едва уловимый запах пепла, холодного железа и ещё чего-то, чему он так и не нашёл названия. Запах мира после первого Шторма. Запах первого Штиля… Его собственный первый выход, когда он ещё не был «Крысой», а был просто Матвеем, который ещё верил, что стыд и жалость — это что-то ценное…
Это было до того, как он очутился в семье Петровича, до того как он попал к «Штыкам». Судьба прибила его к группе, у которой хватило сил и знаний, чтобы забиться поглубже и пересидеть первый Шторм. Они жили на окраине города, в подвале ТЭЦ.
Его взяли лутать гаражи поблизости. Всего лишь гаражи в каком-то товариществе, которое ещё не успели разграбить до основания. Матвей, тогда ещё наивный, шёл с Мишей, старшим. Он был учителем, проводником и судьёй в одном лице. За его спиной уже было несколько десятков вылазок.
— Слушай не ушами. Кожей, — бубнил Миша, его голос в противогазе был похож на шелест сухих листьев. — Воздух тут тяжёлый. Не от радиации. От стоячей воды, от гнили. Значит, подвал залит. Значит, искать надо выше. Если есть выбор между гаражами на возвышенности и внизу — всегда выбирай те, что повыше.