Они нашли гаражи с закрытыми дверьми. На вид целые. Около часа возились возле одного, ушли, не понимая, как взломать. Принялись вскрывать третий. Через десять минут получилось. Внутри они нашли банки с солёными огурцами, помидорами, сыр, сгущёнку и ещё по мелочи. Находка века. Но также нашли и хозяев. Вернее, то, что от них осталось. Они сидели в кресле у печки-буржуйки, давно потухшей. На столе перед ними стояла тарелка с тёмной, засохшей массой и лежала фотография. Семейная. Яркая, улыбчивая, из «до».
Миша, проверив всё дозиметром, не глядя на покойника, начал складывать еду в мешок. Матвей замер, не в силах отвести взгляд от фотографии. От этих улыбок, которые теперь казались издевательством или осуждением.
— Не пялься, — рявкнул Миша. — Кто пялится на мёртвых, сам станет им. Возьми у мужика банку. Мёртвые не едят. А мы — будем. Это всё, что о них нужно знать.
Матвей тогда не понял. Ему было отвратительно. Он чувствовал себя мародёром, вором. Старший, закончив, ткнул ему в грудь одну банку с помидорами и крекеры.
— Держи. Твоя доля. За первый выход. Выживешь — привыкнешь. Не привыкнешь — станешь как они. Выбирай. И не забудь пошариться по ящикам, может, что-то полезное можно взять.
Они уходили уже в сумерках.
Воздух, неподвижный и тяжёлый, стоял в гаражах, словно студнеобразная масса. Матвей чувствовал, как каждый его шаг — хруст битого стекла под тяжёлым берцем — разносится на сотни метров, ударяясь о скелеты пятиэтажек.
— Тихо ты, — не оборачиваясь, бросил Миша. Его голос прозвучал как скрежет ржавого напильника. — Штиль — это не значит «безопасно». Штиль — это значит, что теперь тебя слышно за три квартала.
Вылазка была удачной. На дне рюкзака, приятно оттягивая плечи, лежала увесистая стеклянная банка с помидорами — мутный рассол скрывал в себе красные бока, казавшиеся в этом сером мире чем-то инопланетным. Но настоящим сокровищем для него была жестяная коробка чипсов, найденная в шкафу взломанного гаража. Она не гремела, плотно набитая сухими квадратиками картофеля, и Матвей невольно касался её пальцами через ткань, проверяя — на месте ли.
Они шли, инстинктивно прижимаясь к стенам гаражей, стараясь слиться, быть серыми.
Они увидели её у ряда перекошенных гаражей. Девочка, лет девяти, с выпадающими волосами, в засаленном пуховике, из-под которого торчали тонкие, как у птицы, ноги в слишком больших ботинках. Она не двигалась. Просто сидела на корточках в пыли, прислонившись спиной к ржавому железу, и смотрела на них. Её лицо, серое от осевшего пепла, казалось частью стены. Только глаза — огромные, лихорадочно блестящие — выдавали в ней жизнь.
Матвей замер. Сердце предательски ухнуло вниз. Дыхание участилось.
Миша остановился, стал осматривать окрестности.
— И не говори, чтобы забрать её с собой, — пробормотал он. — Она уже обречена. И одному Богу известно, чем она больна. Если возьмём её с собой — она может заразить остальных.
Она молчала и смотрела на его мешок и тихо что-то шептала, обнажая жёлтые зубы. Половины их уже не было. В её взгляде не было злобы. Был голод. Тот же самый, что пригнал их сюда.