Она лечила не только тела, но и души. Просто интуитивно создавая вокруг каждого минимальный, но прочный кокон заботы. Незаметный. Ненавязчивый. Такой, о котором не говорят вслух, но без которого задыхаются.
И ещё раз — сверху, поверх всего, что могла, делала ещё немного.
Потому что выжить — мало. Надо было сохранить в себе то, ради чего выживают.
Уют был не роскошью. Уют был оружием против тьмы, которая лезла в щели не только снаружи, но и изнутри. Чисто вымытая, пусть и треснувшая, кружка, поставленная на место. Скатерть на столе — выстиранная, выглаженная руками, с заплатками, но скатерть. Аккуратно заштопанный носок, который не натирает, когда идёшь по пеплу. Тщательно разделённая на всех порция, чтобы никто не чувствовал себя обделённым — ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Занавески для тех, кто хотел остаться ночевать в гостиной холодными ночами, — чтобы был свой угол, своя иллюзия интимности.
Это была её тихая, непрекращающаяся битва. Битва за человеческое лицо в мире, который делал всё, чтобы его стереть.
Но в глубине души, там, куда она не пускала даже себя, жил страх. Холодный, липкий, въедливый. Что всё однажды рухнет. Что весь их мир — эти стены, эти люди, эти ростки надежды — рассыплется в прах и будет развеян очередным Штормом, или смыт кислотными дождями, или просто исчезнет, потому что однажды утром она не проснётся. И тогда что?
Она гнала эти мысли. Но они возвращались. Особенно по ночам, когда все спали, а она сидела у печки и слушала, как капает вода в отстойнике.
Переломным для неё, для Семьи стал день, когда Матвей и Петрович притащили мешок электронного хлама.
Обычная добыча — платы, проводка, разъёмы, всё, что Валера мог разобрать на запчасти. Механик, вечно всем недовольный, сидел над этим мешком, как ворон над падалью, выдирая микросхемы и конденсаторы длинными тонкогубцами.
— Шняга полная… — бормотал он, отбрасывая очередную плату. — Сопли, а не детали. Вот, глянь, светодиоды, еле тлеют, брак…
Он протянул плату Вере Павловне — просто чтобы было кому показать своё недовольство.
И Вера замерла.
На плате, в аккуратной линейке, сидели квадратные, матовые кристаллы. Не обычные белые, желтоватые или красные, которые Валера использовал для индикации, освещения. Синие и красно-оранжевые. Ровные. Чистые.
Она видела такие.
Давно. В прошлой жизни. В школьном кабинете биологии, на столе у молодой, увлечённой учительницы, которая показывала эксперимент с ростом растений под искусственным светом. Тогда Вера протирала стёкла микроскопов и краем уха слушала лекцию про фотосинтез, про спектры поглощения хлорофилла, про то, почему растениям нужен не просто свет, а свет определённой длины волны. Синий — для роста. Красный — для цветения и плодов.
Сердце ёкнуло, забилось часто-часто, как у пойманной птицы.
Глупость. Сейчас засмеют. Скажут — бредишь, Павловна, сиди у своей печки. Но картинка из школьного кабинета встала перед глазами так ясно, будто это было вчера: зелёные, сочные побеги под сиреневым светом, тянущиеся вверх, к лампам. Живые. Настоящие.