В спине у неё торчал нож. Рукоятка — самодельная, обмотанная синей изолентой — отчётливо выделялась на светлом пальто. За гаражом послышался звук чавкающего рта, хруст чипсов.
Миша навёл обрез на гараж. Повернулся к Матвею.
В его глазах не было злости. Не было торжества правоты. Был только тяжёлый, давящий укор. Усталость человека, который знает правила.
— Если бы ты не дал ей еду, — сказал он глухо, — она бы сейчас была жива. Прожила день, другой, неделю…
Матвей смотрел на тело. На маленькую фигурку, распластанную в сером пепле.
Он хотел сказать, что это несправедливо. Что они могли бы ей помочь. Что нельзя просто проходить мимо.
Но слова застряли в горле.
Миша уже поднимал свой рюкзак.
— Идём, — бросил он коротко. — Скоро стемнеет.
Матвей стоял, не в силах пошевелиться.
— Идём! — рявкнул Миша. — Она уже мёртвая. Ты хочешь лечь рядом?
Матвей заставил себя отвернуться. Поднял рюкзак. Пошёл за Мишей.
Он не оборачивался. Но знал, что эту картинку — маленькое тело на пепле, синюю изоленту на рукоятке ножа — он не забудет никогда.
Они ушли. Матвей нёс свою банку помидоров, и она жгла ему руки. Он понял тогда, что Миша не был жестоким. Он был практичным. В их новом мире сентиментальность была раной, через которую вытекала жизнь. И его доля — не награда. Это было горькое лекарство, которое нужно было проглотить, чтобы перестать быть человеком из той фотографии и стать «Крысой». Чтобы выжить.
Вспомнив эпизод с девочкой, Матвей задался вопросом — как бы он поступил сейчас? Оставил бы банку, зная, что она всё равно не жилец? Мысль была тяжёлой и липкой, как подвальная сырость. Он уже не видел бетонную стену перед собой, а вместо неё — девочку, застывшую перед ними…
— Матвей!.. Матвей! — вывел его из оцепенения сдавленный шёпот Жоры. — Ну ты что там застыл? — мужчина в дверях нетерпеливо махнул ему рукой. — Пошли обратно. Надо остальных обрадовать!
Жора поймал его взгляд и резко ткнул согнутым пальцем по направлению к укрытию — мол, шевелись, время не ждёт. В этом жесте была не просто спешка, а нетерпеливость тяжеловоза, уже перешедшая в действие.
Матвей махнул рукой:
— Иду!
И вдруг — через ноги, в кости, в самую сердцевину тела ворвалась вибрация.
Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум.
Восемь ударов. Коротких, мощных, как удары молота по наковальне. Каждый отдавался в бетонном полу так, что пустое ведро в углу жалобно задрожало и подпрыгнуло.
Вибрация шла по конструкциям. По арматуре, замурованной в стены. По полу. По ногам. Матвей почувствовал её раньше, чем услышал.
Жора моментально собрался. Присел, оглядываясь, сканируя пространство вокруг.
— Слышал? — прошептал он одними губами.
— Не только слышал. Пол так дрожал, что костями чувствовал.
— Что это было? — Жора продолжал озираться, его глаза обшаривали каждый угол, каждый тёмный проём.
— Не знаю. Может, бетонная плита сорвалась? Может… ловушка твоя сработала?
— Нет. — Жора мотнул головой. — Моя ловушка вон там, — он кивнул в сторону двери, ведущей наружу. — А звук пришёл откуда-то оттуда.