Дмитрий Николаевич снова задумался, но на этот раз новой записки делать не стал, а пририсовал к силуэту Германии мощный амбарный замок.
– И наконец, лавка в Панкратьевском переулке, – проговорил Руднев, рисуя витрину с открытками, на двух из которых угадывались святые лики.
– Про святых вы ничего не говорили, – заметил дотошный Белецкий.
– Но это не мешает Ютенштайну про них знать, – возразил Дмитрий Николаевич. – Если лавка для него имеет значение, то и прориси тоже.
Друзья разложили листы на столе в порядке, соответствующем повествованию Руднева, и принялись обмениваться своими наблюдениями. Наконец, Белецкий резюмировал:
– Ютенштайн начал терять самообладание с первых слов Дмитрия Николаевича. Значит, его задели либо упоминания книги, либо профессора Шлау, или и то, и другое. Хорошо бы переговорить с аптекарем ещё раз…
Договорить Белецкий не успел. В дверь кабинета просунулась голова дежурного, который, извинившись, вызвал Анатолия Витальевича к телефону.
– Звонят их высокородию, – пояснил он. – Я доложил, что они отсутствуют. Тогда велели позвать его помощника. Говорят, очень срочно.
Терентьев сердито буркнул и вышел вслед за дежурным.
Когда через пару минут он вернулся, на нём не было лица.
– Что случилось? – спросил Руднев, чувствуя, как сжимает виски от дурного предчувствия.
Анатолий Витальевич опустился на стул и провёл рукой по глазам, словно отгоняя наваждение.
– Они сбежали, – произнёс он не своим голосом. – Ютенштайн и остальные трое…
– Как? – выдохнул Руднев.
– Их вывел Фролов.
– Фролов?! Но почему?! Как он это объясняет?!
– Никак не объясняет, – голос сыщика опустился до хриплого шёпота. – Алексей Степанович стрелялся.
– Мёртв? – в гробовой тишине спросил Белецкий.
Коллежский советник помотал головой.
– Жив… Не смог, слава богу, грех такой учинить… Но челюсть себе разнёс. Чуть кровью не захлебнулся. В больнице он. В беспамятстве.
Глава 19
В Бутырском замке коллежского советника и его спутников встретили враждебно. Несмотря на предъявленные Терентьевым открытые листы, их не пустили дальше помещения, предназначенного для свиданий с заключёнными, куда к ним вышел один из старших офицеров и в резких выражениях потребовал убираться вон. Проявив чудеса дипломатичности и деликатной настойчивости, Анатолий Витальевич добился-таки разговора с тюремным врачом.
Молодой доктор вышел к ним только через четверть часа. Он утратил своё сходство с жизнерадостным румяным Купидоном и теперь выглядел подавленным и ошеломлённым.
Сперва он отвечал на вопросы скупо и односложно, но постепенно разговорился, имея, видимо, неодолимую потребность разделить хоть с кем-нибудь своё смятение. По тому, как то и дело убыстрялась его речь, по бившейся на виске жилке и по едва заметной дрожи пальцев, которую врач унимал, сцепляя руки в замок, было понятно, насколько он потрясён. Как всякий тюремный врач, этот молодой человек повидал многое, и его сложно было пронять проявлениями бесчеловечной жестокости и отчаянного безбожия, в том числе попытками самоубийства, фатальными или пресечёнными. Но необъяснимое должностное преступление и последующая за ним попытка свести счёты с жизнью интеллигентного, всеми уважаемого и до сего прискорбного происшествия безупречного помощника начальника тюрьмы доктора оглушила.