Дмитрий Николаевич слушал повествование о незадачливом дипломате с рассеянным видом и опомнился от своих дум, лишь когда Багратион вернулся к рассказу о Шлау.
– … Ванька Бешеный стал при Шлау кем-то вроде порученца для всякого рода сомнительных дел и заодно телохранителем. Сопровождал его едва ли не везде. Но я так и не понял, зачем профессор приблизил к себе этого кровожадного упыря, – вещал разведчик, попыхивая сигарой.
– Извините, Пётр Романович, – перебил Руднев и закашлялся так, что с трудом смог досказать. – Я, кажется, прослушал. Когда, вы говорите, Шлау телохранителем обзавёлся?
Заметив, что приступы кашля стали одолевать Дмитрия Николаевича всё чаще, Багратион затушил сигару.
– Полгода назад, – ответил он. – Этот Ванька презанятнейший тип. Свой кусок хлеба он долгое время зарабатывал на кулачных боях и слыл непобедимым, хотя выдающимися физическими данными, как вы сами видели, не обладал. Он умудрялся одерживать верх и над нашими колбасниками65 , и над выписанными из Англии боксёрами. При этом он отличался невероятной жестокостью, за что и кличку получил «Бешеный». Если бой не успевали остановить, Ванька непременно убивал своего противника. Поговаривали, что эта его безумная ярость и помогала ему побеждать. Дескать, другие бойцы пасовали перед его лютостью настолько, что теряли силы к сопротивлению. Такая репутация в конце концов сработала против него. Его перестали допускать до боёв, и Бешеный прибился к одной из Лефортовских банд. Там его каким-то образом и нашёл Шлау.
– Полгода назад, как я понимаю, профессор свою игру с Уваровым начал, – заметил Терентьев. – Может, Шлау подозревал, что Уваров способен на мухлёж, и нанял Бешеного присматривать за подельником?
– Может, оно и так, – согласился разведчик. – По крайней мере, Шлау действительно Уварову не доверял. Он велел Ваньке встречать полковника на выходе из Соломоновского ателье и сразу забирать бумаги. Однако Уварову хватило глупости однажды все-таки похитить фрагмент документа. Естественно, это немедленно выяснилось. Шлау потребовал от полковника объяснений, тот свалил всё на Мизинца и пообещал разобраться. Профессор, конечно же, не поверил и заподозрил, что Фёдор Борисович мог начать продавать русские секреты кому-то ещё. Пока Уваров был на том злополучном журфиксе, где умер Павел Сергеевич, я должен был обшарить его дом, чтобы найти похищенный фрагмент и любые зацепки, которые подсказали бы имя альтернативного клиента Уварова. Зацепок я не нашёл, но добросовестно снял копию с прикарманенных полковником бумаг.
– И послали к Шлау гонца с запиской? – высказал предложение Руднев.
– Да, мы так условились. Шлау хотел знать новости немедленно, чтобы тут же и прижать мошенника.
– А кто передавал вашу записку? – снова спросил Дмитрий Николаевич.
– Ванька Бешеный.
– А потом через него же профессор передал ещё две записки?
– Да, Дмитрий Николаевич. Так оно и было. В первой записке Шлау велел готовить канал для его немедленного конспиративного бегства из Москвы, а во второй – отменил этот приказ, но дал распоряжение установить за вами слежку.