– На этого типа и у нас в сыскном сведения имеются, – заметил Терентьев. – Я уж смотрел. Бандит как бандит. Малость на голову хворый, в том аспекте, что жестокостью особой отличался. Что вы, Дмитрий Николаевич, ещё про него знать хотите?
– Хочу знать, почему среди всех других душегубов Шлау выбрал именно его. Как пересеклись дорожки бывшего кулачного бойца и германского резидента, являющегося при этом университетским профессором и сотоварищем заговорщика Вер-Вольфа?
Терентьев скептически хмыкнул, но Руднев внимание на то не обратил, а заговорил о другом.
– Как вы думаете, Анатолий Витальевич, можно ли выяснить, какие заказы получали вот эти заводы за последние полгода? – Дмитрий Николаевич передал коллежскому советнику список, полученный давеча от мнимого страховщика.
Сыщик потёр подбородок.
– Боюсь, задачка непростая, – проговорил он. – Фабриканты свои коммерческие секреты хранят тщательнее, чем министерство двора свои. Предъявлять документы они обязаны только по судебному запросу, а получить такой в отношении заводов, где мощь нашей армии куётся, сами понимаете, совсем непросто. Подумаю, что можно сделать.
На том друзья и расстались, сговорившись назавтра встретиться у Анатолия Витальевича в конторе.
На следующее утро Руднев отправился искать встречи с Остроградским. Дома Всеволода Александровича не оказалось. В московской штаб-квартире министерства иностранных дел, которую за явную второстепенность столичные остряки прозвали «Дипломатическим Зерентуем»74 , его тоже не было, но там Дмитрию Николаевичу повезло наткнуться на всеведущего секретаря, который с чрезвычайно важным видом доложил, что их высокоблагородие нынче-с будут не раньше полудня, поскольку всю первую половину дня изволят посвятить делам «Союза патриотического просвещения и искусств», а именно, подготовке выставки художников-баталистов в доме фабриканта Мещерякова.
Руднев направился в особняк мецената, где наконец и застал Остроградского.
Дмитрий Николаевич велел передать ему свою карточку с просьбой уделить немного времени для беседы. Хотя с Всеволодом Александровичем знакомы они было лишь шапочно, дипломат проявил свойственную представителям его профессии деликатность и радушно пригласил Руднева пройти к нему в залу, где в это время развешивали по стенам батальные полотна.
– Как вам нравится эта экспозиция, Дмитрий Николаевич? – с нескрываемой гордостью спросил Остроградский, обводя зал широким жестом. – Неправда ли, от взгляда на эти картины сердце начинает биться чаще, а душу наполняет ликование идущего в атаку воина?
– Мне незнакомо ликование воина, – сухо ответил Дмитрий Николаевич. – Я никогда не ходил в атаку, впрочем, как и вы.
Несколько обескураженный холодностью собеседника, Всеволод Александрович велел мастеровым на время прервать работу и покинуть залу.
– Вы, конечно, пишете в другом жанре, Дмитрий Николаевич, но дух борьбы свойственен и вашим работам, – произнёс он, делая ещё одну попытку понравиться визитёру. – Впрочем, вы, очевидно, пришли не за тем, чтобы вести споры о живописи. Чем я обязан чести принимать вас?