В тот же вечер грешную жизнь Рихтера-Судейкина оборвала серебряная пуля.
Это убийство хоть и скрасило горечь неудачи ратоборцев, истинного удовлетворения им не принесло. Патриоты жаждали поквитаться с настоящим предателем, и тут вождю «Серебряной рати» судьба снова предоставила шанс.
На этот раз всё начиналось со скандала, вернее, с мерзкого и недостойного поступка Фёдора Андреевича Каменского.
По твёрдому убеждению Остроградского, граф давно уже завидовал успеху «Союза патриотического просвещения и искусств», особенно тому, что с некоторых пор союзу стала покровительствовать сама госпожа Адрианова, супруга московского градоначальника. Не стесняясь в выборе средств, Фёдор Андреевич начал распускать о «Союзе патриотического просвещения и искусств» порочащие слухи, а после и вовсе опустился до того, что принялся назначать собрания своего никчёмного общества «Русичи» на те же дни и часы, в которые собирался союз Остроградского и, более того, сообщать всем, якобы от имени Всеволода Александровича, что собрание союза переносится. Случилось так и теперь.
Кипя от праведного гнева и имея намерение положить конец проискам своего соперника, Остроградский заявился в дом к Каменским, но его не пустили даже на порог. Возмущенный таким оскорбительным поведением хозяев, Всеволод Александрович устроил взбучку графскому швейцару и заявил, что не уйдёт, покуда их сиятельство не соизволит выйти к нему для объяснений. Граф выйти не соизволил, а прислал вместо себя племянника свой жены – этого никчёмного повесу барона фон Клебека.
Птолемей Вольфович или Веремей Вольгович, как этот шут предпочитает себя именовать, выслушал претензии Всеволода Александровича, как и ожидалось, без всякого почтения и даже что насмешливо, а под конец и вовсе заявил, что ему некогда, и он спешит. Возмущенный Остроградский язвительно спросил, куда же может торопиться столь необременённый заботами человек, и барон вдруг ему глумливо подмигнул и ответил: «Я иду встречаться с товарищем по заговору. Мы собираемся убить царя. Помните, в газетах писали? Заговор Вер-Вольфа. Так вот, я один из них. Соратники называют меня Вервольфом. Запомните, Остроградский! Я Вервольф!»
От такой отвратительной и недостойной шутки Всеволод Александрович лишился дара речи и даже как бы на время полностью утратил способность соображать. Когда он пришёл в себя, фон Клебек отъезжал от подъезда в своём щегольском фаэтоне, имея при этом такой небрежный и скучающий вид, будто бы между ними ничего не произошло.
И тут-то Остроградского кольнуло страшное подозрение. Ему подумалось, а что, если этот негодяй вовсе не шутил, а сказал истинную правду? Мог же он думать, что никто просто не поверит такому чудовищному признанию.
Озарённый своим прозрением, Всеволод Александрович вскочил в пролётку первого подвернувшегося извозчика и велел тому следовать за коляской барона. С полчаса они колесили по Москве, и вот наконец фаэтон приостановился у дверей какого-то доходного дома. Из подъезда вышел невзрачный человек в сером пальто с поднятым воротником и в надвинутой на глаза шляпе. Незнакомец подсел к фон Клебеку, и коляска покатила дальше.