Вторым интересным моментом, явствующим из переписки, был тот факт, что Шлау пытался исподволь выведать у Вер-Вольфа о книгах Ютенштайна, и, что особенно поразило Дмитрия Николаевича, складывалось впечатление, что Курт Адлерович имел к этому предмету весьма незначительный интерес. Более того, и сам Ютенштайн Вер-Вольфа, похоже, толком не интересовал, и упоминался им никак иначе, как в контексте ареста Капитула.
Напрашивался вывод, что профессор Вер-Вольф вовсе и не был главой заговора, а являлся лишь подставной фигурой, попавшей под таинственное влияния истинных заговорщиков. Логическим продолжением этого вывода оказывалось резонное предположение, что смерть Курта Адлеровича могла носить причину не естественную, а являться хитро сокрытым убийством.
Зацепившись за эту гипотезу, Руднев снова вчитался в отчёт о скоропостижной смерти профессора, уделив особенное внимание предшествующим ей событиям.
Тщательный и детальный анализ пищи, которая подавалась арестованному из общего котла с другими заключёнными, практически исключал вариант её отравления. Лекарств профессор не принимал. Посетителей у него не было с первого дня заключения. Последний допрос состоялся за пару недель до смерти. На прогулку его выводили отдельно от других в небольшой внутренний двор, окружённый с четырёх сторон глухой стеной. Единственными предметами, передаваемыми Вер-Вольфу, были уже упомянутые письма, книги и кинопленки, которые он мог просматривать на приносимом в его камеру кинопроекторе. И письма, и книги, и киноплёнки прежде, чем попасть к заключённому, проходили через немалое количество рук, и никто из имевших с ними дело на самочувствие не жаловался. Однако вариант отравления через переданные предметы виделся Дмитрию Николаевичу как самый вероятный способ убийства, если только оно имело место.
Руднев снова принялся штудировать список последних передач профессору. В нём значились два письма: от проживавшей в Киевском Покровском монастыре послушницей двоюродной сестры профессора – едва ли не единственной его родственницы, сохранившей с ним связь и поддерживающей его в годину тяжёлых испытаний, и от студента – члена историко-философского кружка, регулярно и многословно отчитывающегося своему, несмотря ни на что любимому преподавателю об университетских новостях. Также Вер-Вольфу были принесены четыре книги из тюремной библиотеки: «Братья Карамазовы» Достоевского, сборник проповедей Феофана Затворника, сборник лирических стихов Фёдора Алексеева и Гётевский «Фауст» в оригинале, а кроме того – плёнка с кинохроникой, из числа тех, что с начала Великой войны ежемесячно демонстрировались заключённым для поднятия в них патриотического духа. Эта плёнка также обнаружилась среди документов в портфеле Виктора Леонидовича.
Когда Белецкий, утомлённый неравной битвой с тараканами, но зато вымытый, побритый и переодетый во всё чистое, вышел из ванной комнаты, Руднев прилаживал плёнку к стародавнему ручному кинопроектору, найденному им в арсенале скандального журналиста.
– Вы без меня решили развлечься просмотром «Излома любви»90 , – поинтересовался он.