– Ну, может, завтра они по-другому запоют, – с угрюмым удовлетворением напророчил Дэн.
Мы восседали на люке над погребом, наблюдая, возможно, последний в жизни закат над темными холмами времени. Питер был с нами. В то воскресенье он мог бы наведаться домой, но решил остаться.
– Ежели завтра Судный день, я хочу быть с вами, ребята, – сказал он.
Сара Рэй тоже порывалась остаться, но не вышло: ее мать потребовала вернуться домой до темноты.
– Не переживай, Сара, – утешила ее Сесили. – Все произойдет не раньше двух, так что у тебя будет полно времени, чтобы подняться сюда до того, как начнется.
– А вдруг там ошибка, – всхлипывала Сара. – Вдруг это два часа ночи, а не два часа пополудни.
И правда, могла ведь закрасться ошибка. Это был новый повод для ужаса, который нам до сих пор в голову не приходил.
– Я сегодня точно не усну, – проговорил Феликс.
– В газете написано, два часа пополудни, – напомнил Дэн. – Сара, не о чем тут волноваться.
Но Сара удалилась в слезах. Впрочем, прихватить с собой незабудковый кувшинчик не преминула. Так или эдак, но ее уход принес облегчение. Неумолчно рыдающая барышня не самый приятный товарищ. Сесили, Фелисити и Рассказчица не плакали. Они были сделаны из более качественного, твердого материала. С сухими глазами, собрав все свое мужество, они смело готовились встретить уготованную им участь.
– Интересно, где мы все окажемся в это же время завтра, – скорбно вопросил Феликс, пока мы все смотрели, как солнце закатывается за горизонт между хвойными ветвями. Закат казался зловещим: солнце нырнуло в темные синевато-сизые облака, которые тут же окрасились в хмурые оттенки фиолетового с огненно-красными проблесками.
– Надеюсь, где бы мы ни были, мы там будем вместе, – тихо откликнулась Сесили. – В этом случае ничто не может оказаться совсем уж плохо.
– Я завтра все утро буду Библию читать, – решил Питер.
Когда тетя Оливия направилась домой, Рассказчица попросила разрешения остаться на ночь с Фелисити и Сесили. Тетя Оливия, легко согласившись, помахала нам шляпой и одарила нас всех дружелюбной улыбкой. Она выглядела очень красивой: эти ее большие голубые глаза и золотистые, теплого оттенка волосы. Мы любили тетю Оливию, но прямо сейчас сердились на нее за то, что они с тетей Джанет глумились над нами, и не улыбнулись в ответ.
– Какая дутая-надутая юная компания, – сказала тетя Оливия. Она пересекала двор, приподняв подол своего красивого платья, чтобы роса не намочила его.
Питер тоже решил остаться на ночь с нами, не потрудившись получить чье-нибудь разрешение. Когда мы отправились спать, ночь готовилась к грозе и дождь уже мокро заплюхал по крыше, словно мир, подобно Саре Рэй, проливал слезы о своем скором конце. Никто не забыл помолиться в тот вечер, и никто не свершал молитву второпях. Мы бы с радостью оставили на ночь зажженную свечу, но указ тети Джанет на этот счет был столь же нерушим, как любой указ царя Мидии или Персии. Свечу пришлось погасить, и мы лежали в спальне, слушая, как ливень обрушивается на крышу над нами, а среди елей и сосен на несколько голосов завывает буря.
