Секунда напряжённого молчания повисла между ними. Потом что-то дрогнуло в позе Жоры. Плечи, сведённые судорогой готовности, опустились на сантиметры. Взгляд перестал бегать по сторонам, потерял ту острую, режущую настороженность. Он медленно выпрямился, переводя дух.
Жора не привык к таким вещам. Слова благодарности в их мире были редки, как целые стёкла в уцелевших окнах. Люди здесь либо брали, либо давали, либо убивали, либо умирали. Благодарить было не принято — это считалось слабостью, признанием того, что ты кому-то должен. А долги в новом мире прощали редко.
Молча, не глядя на Матвея, Жора переложил ломик из правой руки в левую и протянул свою огромную, закованную в потёртый, промасленный брезент ладонь.
Их руки встретились. Это было не то рукопожатие, которым обмениваются соратники перед боем, проверяя, надёжен ли товарищ. Это было именно рукопожатие — тяжёлое, сильное, намертво сжатое. Через слои ткани, через резину перчаток Матвей чувствовал живую, грубую силу, и в этой силе угадывалась вся невысказанная ответная благодарность.
«И ты меня когда-то вытащил. Из-под ножа. Волок три километра, пока я кровью истекал. Рисковал своим правом на вход. Делился пайком. Мы квиты».
Они так и стояли несколько долгих секунд — два силуэта в тяжёлых противогазах на фоне бурого, равнодушного неба, молча сжимая руки друг друга. Сквозь стёкла масок было видно, как Жора моргнул — один раз, медленно. И в этом движении век читалось то, что он никогда не сказал бы вслух.
Потом он кивнул. Коротко. Резко. Будто ставя точку в разговоре, который и не начинался. Отпустил ладонь Матвея, перехватил ломик поудобнее и, не оглядываясь, двинулся дальше — туда, где за пеленой пепла и разрушений ждал их подвал, ждали свои, ждала жизнь, которую они только что продлили ещё на неопределённое время.
Матвей смотрел ему в спину несколько секунд, потом поправил лямки рюкзака, резанувшие плечи, и шагнул следом.
Матвей последовал за ним. Тяжёлая уверенность в груди снова потеплела. Теперь в ней был не только вес добычи, но и ощущение крепкой, нерушимой связи. Он смотрел на широкую спину Жоры, прокладывающую путь в пепле, и думал, что с таким человеком за спиной можно идти хоть в ад.
— Попрошу жену Петровича сварить супчик из сухарей, — сказал Матвей, чтобы разрядить обстановку. Голос в наушниках звучал непривычно легко, почти по-домашнему. — Я как-то делал такое. Объедение, за уши не оттянешь.
Он громко, смачно сглотнул — в динамиках раздался отчётливый влажный звук.
— Если их перетолочь сухими — мука получится. А потом хоть пирожки, хоть хлебцы можно печь.
Жора, не оборачиваясь, кивнул. В этом коротком движении головы читалось согласие — и, кажется, даже улыбка. По крайней мере, Матвей очень хотел в это верить.
Обратный путь через здание они проделали быстрее, почти бегом. Подгоняла тяжесть добычи, режущая плечи, подгоняла темнота, наливающаяся за разбитыми окнами, и главное — желание. Дикое, нетерпеливое желание увидеть лица тех, кто ждёт. Вечерело. Выход из складского помещения, развороченный грузовой проём, уже темнел впереди, подсвеченный грязно-жёлтым светом умирающего дня.