А значит, Тит действительно защищал Марту. Хотя… если искать подозреваемых, то нельзя сбрасывать со счетов и самого Дарена.
— Снова… снова мифические крысы! — фыркнул Дарен, сжав губы в презрительной усмешке. — Которые бегают только по ночам и которых ни я, ни моя дорогая Катрин никогда в глаза не видели. — Он сделал паузу, переводя ядовитый взгляд с Марты на Тита. — А может быть… тот, кто ночью не спит, тот и ест?
Неожиданный поворот. Я тут же собралась заступиться за мальчика, но он опередил меня.
— Вы уже проверяли нас! И Марту проверяли! — выпалил Тит и даже слегка сжал кулаки, явно от гнева. — Вы запирали нас по ночам в комнатах! Но еда все равно пропадала! Значит, не мы! Кто тогда еще, кроме крыс?
Я невольно кинула удивленный взгляд на Тита. Так пропажа еды — не первый случай? И мало того — детей и служанку еще и запирали, словно преступников, чтобы исключить их из списка подозреваемых? Гнусность за гнусностью.
— Но возможно… — не унимался Дарен, его голос стал сладковато-ядовитым, — у кого-то есть запасные ключи…
— Дарен, — перебила я его, и мой тон заставил его замолчать и настороженно посмотреть на меня. — А может быть… это ты все съел?
Блондин дернулся, будто его хлестнули по щеке, и его рот бессмысленно открылся.
— Дорогая, как ты можешь такое подумать… — начал он, делая обиженное лицо. – Я бы ни за что! Я ночью сплю!
— У тебя может быть лунатизм, — продолжала я, глядя на него без тени улыбки. — Некоторые во сне ходят, говорят… и едят.
— Я все свои ночи проводил с тобой, — выдавил он, и в его голосе зазвучало уже настоящее оскорбление. — Все… за исключением всего пары ночей. Но те самые ночи, когда еда пропадала, мы с тобой спали. Вместе.
Вот как. Удобное алиби. И Дарен был в нем абсолютно уверен, поэтому перешел в наступление. Его лицо изменилось, обида сменилась театральной скорбью.
— Знаешь, Катрин, твои слова… твои постоянные нападки в мой адрес… они крайне огорчительны. Они ранят меня. Я начинаю думать, что тебе нужен лекарь. Я не узнаю свою любимую, дорогую, нежную Катрин…
Он говорил это с такой пафосной грустью, что меня чуть не стошнило. А затем он сделал театральный жест, потянувшись за спину. Я инстинктивно отшатнулась, ожидая чего угодно, но…
В его руках оказался скромный, но свежий букет роз. Алые бутоны казались кричаще ярким, нелепым пятном в этой убогой, пропахшей бедностью кухне.
— Для тебя. Твои любимые, — произнес он, протягивая их мне с видом мученика, приносящего последнюю жертву.
Я не взяла цветы. Мои руки остались прижатыми к бокам. В голове пронеслись цифры из домовой книги, образ бледной, кашляющей Вики, пустые полки в кладовой.
— У нас нет денег на лекарства для Вики, — сказала я, и мои слова прозвучали неблагодарно, почти грубо. Но иначе не могло прозвучать. Это был пир во время чумы. Безумие. — У нас скоро не останется еды. А ты… ты тратишь деньги на цветы?
Он замер, и на его лице на миг мелькнуло неподдельное удивление, будто он впервые задумался о такой простой связи. Но оно быстро сменилось новой маской — глубоко уязвленного романтика.