Я даже не знала, что могу на это сказать.
— Ева, я вам так благодарна…
— Раз вы так благодарны, — снова перебила она, и в ее глазах мелькнул стальной блеск, — может быть, вы наконец покопаетесь в своей драгоценной памяти и вспомните об особых договоренностях между вами и Еленой? — Ева прищурилась. — Это будет куда полезнее, чем рыться в старых счетах.
— Елена? — переспросила я. — О чем вы говорите? Какие договоренности?
— О Боги, — Ева закатила глаза, и в этом жесте было столько презрения, что я физически ощутила его вес. — Вы правда будете продолжать этот спектакль? Или хотя бы сейчас, когда мы остались одни, соизволите говорить честно?
— Я говорю честно, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело от несправедливости. — Я ничего не помню. Совсем ничего.
— Ничего не помню, — с издевкой повторила она. — Знаете… Я скажу то, что должна сказать, и уйду. А вы делайте что хотите.
Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.
— Я говорила вам о состоянии Вики трижды. Трижды, Катрин! — В ее голосе прорезалась горечь. — Первый раз — когда у нее был жар, и я просила вызвать лекаря. Вы проигнорировали меня. Второй раз — когда у нее появился кашель, и я умоляла вас наконец вызвать лекаря. Вы ответили, что она ребенок, а дети выздоравливают сами. Третий раз — месяц назад, когда кашель стал сильнее и постоянным. Я предупредила вас, что не собираюсь смотреть на это молча. А вы мне сказали, что я служанка и смотреть молча — моя главная обязанность.
Меня трясло. Не от холода — от злости на ту женщину, чье тело я занимала. Как можно быть такой? Такой… гадкой? Злой? Бездушной? Просто отвратительным человеком.
— И тогда я написала их тете, Елене, — продолжила Ева, и ее голос стал тише. — Я надеялась, что она вмешается. Я написала все: про кашель, про холод, про то, что дети голодают. Просила помочь.
Она замолчала и сжала кулаки.
— И что… что она ответила? — тихо спросила я.
— А вы не помните? Вы же у нас с потерей памяти! — усмехнулась Ева. — Она ответила сухо, официально. Чтобы я не лезла выше своих полномочий, занималась уроками и помалкивала. Что воспитание детей — прерогатива Катрин. И что если я еще раз позволю себе подобное самоуправство, она найдет другую гувернантку. Более… послушную.
Ее руки задрожали.
— А потом вы пришли в класс, — тихо сказала она. — После уроков. Вы сказали, что если я еще раз напишу госпоже Елене хоть слово, вы вышвырнете меня вон без выходного пособия. И она вас поддержит, потому что у вас с ней… особые договоренности.
В коридоре повисла тишина. Только взгляд Евы, полный ненависти, прожигал во мне дыру.
— Ева… — я не знала, что сказать. Извиняться за то, чего не делала? Оправдываться? Объяснять, что я — не та Катрин?
— У меня есть дочь, — перебила она. — Ей шестнадцать. Она мечтает поступить в Магическую академию. У нее талант, настоящий, не чета моим жалким способностям. Но чтобы поступить, нужны деньги. На вступительные экзамены, на форму, на общежитие. Я коплю на это три года. Три года терплю все: ваши выходки, вашего… спутника, эту работу без выходных. Вы хоть что-то понимаете из того, что я говорю?