– Мыслью по древу…
– Да как угодно! Важно, что вы слишком любите говорить ни о чём…
– Так ты сможешь завтра прийти ко мне? – перебил Руднев.
Француженка захлопнула записную книжку и ответила с великодушной улыбкой:
– Да. А как ты станешь меня рисовать, Дмитрий? Je veux savoir quel personnage je vas être.(фр. Я хочу знать, каким персонажем я буду?) Ты уже решил?
Дмитрий Николаевич растерялся.
Обычно образ для модели приходил ему в голову как-то сам собой, будто бы проступал откуда-то из глубины натуры того человека, которого он собирался писать. Чуткий к срытым в человеческой душе страстям, мечтаниям, достоинствам и слабостям, Руднев легко считывал их, соединял в поэтические образы и воплощал красками на холсте. Эти образы могли быть лиричны или воинственны, трогательны или суровы, чувственны или холодны, но всегда неизменно притягательно красивы и эмоционально насыщенны.
Увидеть же такой однозначный образ в Шарлотте ему никак не удавалось. Едва он пытался заглянуть ей в душу, как его самого затягивало в водоворот собственных чувств и переживаний, таких ярких и сильных, что он отступал, боясь потерять себя в этом стремительном потоке. А Шарлотта так и оставалась для него непостижимой, многоликой, окутанной загадочным флёром, сотканным из гордой красоты, острого ума, неукротимой воли, смелой откровенности и циничной деловитости. И, как ни странно, он вовсе не стремился разгадать эту тайну, а просто принимал её всем сердцем, находя радость в близости к ней и видя счастье в призрачной возможности стать её защитником и хранителем.
– Я совсем не знаю, как нарисовать тебя, Шарли, – признался он, глядя на женщину туманным, немного рассеянным взглядом. – Твой образ выше моего понимания. Тебе придётся выбрать самой…
Француженка встретила его взгляд и долго ничего не отвечала, потом отвела глаза и прошептала:
– Ainsi soit-il.(фр. Хорошо, пусть так).
Оставшийся путь до гостиницы прошёл в молчании.
За обедом мадам Атталь завела разговор о непродуманности планов России в области развития новых видов оружия. От заводовладелицы досталось и авиации, и флоту, и артиллерии, а пуще всего государственным чинам военного министерства, которые, по её образному выражению, «будто ленивые медведи, лижут лапы в норе» вместо того, чтобы поворотиться в сторону технического прогресса и своей волей направить казённые деньги на укрепление мощи державы и развитие российской промышленности.
Дмитрий Николаевич, далёкий от таких вопросов, поддержать тему не мог, поэтому только слушал, а при первой же возможности свернул милитаристский разговор на вопросы куда более его интересующие.
– Как себя чувствует ваша горничная после вчерашнего происшествия? – поспешил спросить он, пока Шарлотта замолчала, чтобы сделать глоток вина.
Руднев снова перешёл на сдержанное «вы», не столько в угоду хорошим манерам, сколько ради удерживания самого себя в требуемых ролью сыщика рамках.
– Ей не привыкать к передрягам, – хмыкнула француженка. – Она даже довольна! Со вчерашнего дня уже сто раз всем пересказала историю про то, как отважный и крайне привлекательный русский дворянин спас её от разбойников. Итальянская опера! Не меньше!