Получивший сообщение о болезни Руднева и печальных прогнозах её исхода, Анатолий Витальевич Терентьев бывал на Пречистенке по несколько раз на дню. Белецкого, не отходившего от постели Руднева, он звать не смел, и все новости вызнавал у Тимофея Кондратьевича. Всякий раз старик-дворецкий рыдал на плече коллежского советника, причитая, пенял на себя и Бога за недосмотр и просил сыщика поставить от его имени свечку во здравие обожаемого барина. Терентьев просьбой старого слуги манкировать не смел и шёл в церковь, где земно молился с исступлённостью русского человека, верующего неосознанно, но сердечно истово.
На третий день доктор велел звать к больному священника.
Присутствующий на таинстве Белецкий с ужасом вглядывался в будто бы восковое лицо с заострившимися чертами и прислушивался к хриплому прерывистому дыханию, с трудом вырывавшемуся из приоткрытого, слегка оскаленного рта с пересохшими, посиневшими губами. Он был не в силах принять того, что вот так, неотвратимо и нелепо, он теряет сейчас по сути единственного своего близкого человека, которого привык оберегать и о котором заботился всю свою жизнь. Не находя себе прощения, Белецкий казнил себя за то, что не смог отвести беду, а то и сам же её накликал.
Исповедовавший и соборовавший Дмитрия Николаевича протоиерей церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах отец Фёдор, чинный благообразный старец без малого семидесяти лет, осенил крестным знамением ставшего под благословение Белецкого, качнул седой головой и проникновенно пробасил:
– Уповай на Господа нашего Иисуса Христа, сын мой! На всё воля Божья!
В этих словах было столько мудрого смирения и столько светлой надежды, что выкованного из стали Белецкого надломило. Он заперся в своей комнате и дал волю слезам.
Господу всё-таки было угодно, чтобы Дмитрий Николаевич выжил. Что уж там ему больше помогло – елеосвящение с молитвами или проводимое врачом лечение – сказать сложно, но так или иначе на пятый день он вдруг пошёл на поправку, а ещё через несколько дней доктор рекомендовал ему короткие прогулки по саду. Благо дело, к этому моменту весна наконец бросила хандрить, заулыбалась солнышком и запенилась сиренью.
Почтенный эскулап сетовал на войну, не позволяющую ему отправить Дмитрия Николаевича для полного выздоровления в Бад-Эмс или Лезан62 , и настойчиво рекомендовал своему пациенту провести пару месяцев в Ялте, где хоть и не попасть ни в один санаторий, поскольку все они приспособлены под госпиталя, всё-таки можно снять милую дачу и нанять хороших специалистов по лёгочным процедурам. Руднев куда-либо ехать отказывался, зато с небывалой для себя покорностью выполнял все предписания доктора. Врача такое ответственное поведение пациента всячески радовало, ибо он видел в нём позитивное стремление Дмитрия Николаевича к выздоровлению, а вот Белецкого смирение Руднева тревожило, поскольку он-то понимал, что эта покладистость не что иное, как проявление полного безразличия и апатии.
Был у Белецкого и ещё один повод для серьёзного беспокойства. С первого дня болезни Дмитрия Николаевича на его имя ежедневно приходили письма от мадам Атталь, и теперь на столе Белецкого лежала солидная стопка дорогих конвертов с эмблемой «Националя», подписанных изящным витиеватым почерком и слегка пахнущих лёгкими цветочными духами.