Что ему было делать с этими письмами, Белецкий решительно не знал. Слушая бормотание мечущегося в бреду друга, он смог-таки понять, что всё же стряслось тем злополучным днём, и теперь боялся, что источающие лавандовый аромат конверты таят в себя новую дозу яда, которая в прямом смысле этого слова способна убить и без того едва живого Дмитрия Николаевича. С другой стороны, он опасался, что, не получая ответа на свои письма, Шарлотта рано или поздно предпримет попытку связаться с Рудневым иным способом, которому он не факт, что сможет воспрепятствовать.
Взвесив все за и против, Белецкий, наконец, принял решение.
Сообщение о просьбе некоего господина Белецкого принять его стало для мадам Атталь неожиданностью, и, прежде чем выйти к посетителю, она несколько минут провела перед зеркалом. Француженка сменила бордового цвета платье стиля «неогрек» с рубиновым колье на строгую серую прямую юбку и белоснежную блузу с воротничком-стойкой, к которому приколола лаконичную брошь из бирюзы. Изысканную прическу, украшенную живой гвоздикой, мадам Атталь распустила и стянула свои пышные волосы в простой узел на затылке.
В таком чеховском образе француженка появилась перед Белецким и, указывая гостю на кресло, заговорила крайне любезным тоном.
– Guten Tag, Herr Beletsky. Eure Ankunft überraschend für mich. Hat herr Rudnevs Ihnen etwa einen Auftrag erteilt?(нем. Здравствуйте, господин Белецкий. Ваш визит – сюрприз для меня. У вас поручение от господина Руднева?)
Белецкий остался стоять. Лицо его было холодным и непроницаемым.
– Здравствуйте, мадам Атталь, – ответил он на безупречном французском и далее говорил лишь на нём. – Я явился по собственному почину. Господин Руднев не знает, что я здесь.
– Что ж, господин Белецкий, я слушаю вас.
Прямая, как выпускница института благородных девиц, мадам Атталь опустилась на диван и сложила руки на коленях. Она тоже перешла на французский.
Белецкий вынул из кармана пачку конвертов и протянул собеседнице.
– Во-первых, я хотел бы вернуть вам это, мадам, – сухо сказал он.
Француженка пересчитала конверты и отложила.
– Господин Руднев не стал читать моих извинений? – натянуто спросила она.
– Господин Руднев их не получил, – отрезал Белецкий.
– Вот как? То есть вы утаили от него мои письма?
– Да, мадам. Я счёл за лучшее избавить Дмитрия Николаевича от возможных потрясений.
– Считаете, что в них есть что-то опасное для него? Отчего же вы тогда сами их не прочли? Вы же его секретарь.
– Я его друг. И даже будь это иначе, я бы никогда не посмел читать чужие письма, тем более от женщины, чьё имя адресат повторял в бреду.
– В бреду? – в голосе француженки отчётливо прозвучала тревога.
– Дмитрий Николаевич был тяжко болен, – коротко пояснил Белецкий. – Но я пришёл не затем, чтобы сообщить вам об этом. Я пришёл с просьбой.
– Вот уж никогда бы не подумала, что вы, господин Белецкий, станете меня о чём-то просить, – усмехнулась мадам Атталь.
– Меня вынуждают обстоятельства, – отчеканил Белецкий и после небольшой паузы настойчиво произнёс. – Мадам, я прошу вас избавить Дмитрия Николаевича от наваждения в вашем лице. Исчезните из его жизни и дайте времени залечить нанесённую ему вами рану. Если в вас есть хоть капля человечности, не усугубляйте и без того причинённое вами зло. Найдите себе другую игрушку! Вы достаточно поглумились над честным и благородным человеком, имевшим несчастье полюбить вас. Забавы ради вы разбили ему сердце и надругались над его чувствами. Что ещё вам от него нужно? Повесьте щит с его именем в трофейном зале вашего швейцарского замка и забудьте о нём. Заклинаю вас!