– Само собой! – заверил Руднев, вынул из портмоне сотенную купюру и протянул обомлевшему от такой щедрости Каллистрату Афиногеновичу. – В средствах не стесняйтесь! Главное, начните свое расследование немедленно! Дело отлагательств не терпит!
– Я вас понял! – взвизгнул ошалевший от внезапно свалившегося на него счастья господин Острый и, прихватив со стопки газет демократичный картуз, выскочил из квартиры.
– Heilige Mutter Gottes! Wie haben Sie das gemacht? Ich fürchte, was er für Schaden verursachen kann!(нем. Матерь божья! Откуда вы его взяли? Он же невесть что натворит!) – ужаснулся Белецкий, глядя вслед журналисту.
– Ничего он не натворит, – заверил Руднев. – Дойдёт до ближайшего злачного места и не выйдет оттуда, пока не пропьёт всё до копейки.
– Но он же разболтает о нас!
– Пока у него есть надежда тянуть из нас деньги, а главное, заполучить для своей газетёнки скабрезную историю, он будет держать язык за зубами. Это господин Острый умеет делать, даже упившись до чертей. В общем, Белецкий, у нас с тобой есть пристанище, где нас никто не станет искать. И хотя это далеко не люкс «Европы», здесь, не поверишь, ванная имеется, в которой, помимо тараканов, наличествует вода. Так что, давай, приводи себя в порядок, а я пока разберу бумаги из портфеля Виктора Леонидовича. Там может оказаться что-нибудь полезное.
Обнаруженные в портфеле документы относились не только к делу о смерти профессора Вер-Вольфа. Здесь же была и копия его переписки, которую он вёл, находясь уже под арестом. Видимо, жандармерия дозволила ему эту вольность, рассчитывая таким образом обнаружить скрывшихся от дознания заговорщиков. Переписка, надо признать, у профессора была довольно обширная, но преимущественно относилась к научной сфере или публикациям его работ всевозможными изданиями.
Среди всей этой эпистолярной массы Руднева заинтересовали две подборки. Первая – переписка с профессором Сорбонны, неким мэтром Жаном-Оноре Дамельоном, с которым Курт Адлерович консультировался насчёт подробностей переговоров Наполеона III с кабинетом министров о введении «Указа о толерантности», которые Вер-Вольф желал использовать для проведения очередной исторической реставрации в своём кружке. Внутренняя политика последнего французского монарха была Рудневу мало интересна, но тот факт, что эксцентричный император проводил встречи с кабинетов министров в парижских катакомбах, показался Дмитрию Николаевичу неслучайным. Сперва не воспринявший всерьёз рассказ Белецкого о подземельях Лисьего Замка, теперь Руднев был уверен, что такие подземелья и впрямь существовали.
Вторая подборка, привлекшая внимания Руднева, была едва ли не личной. Это была переписка двух учёных мужей – Вер-Вольфа и Шлау – друживших со студенческой скамьи, потом в одночасье сделавшихся врагами и вновь восстановивших узы дружбы на почве ярого патриотизма, разгоревшегося в горниле Великой войны. Дмитрий Николаевич не имел возможности проследить всю историю этих взаимоотношений, но несколько выводов он сделать всё-таки смог.
Во-первых, у него возникло подозрение, что могло толкнуть Шлау на измену России. В 1912 году одна из его работ подверглась на родине жестокой критике. Романа Арнольдовича буквально высмеяли и подвергли травле за какое-то там высказывание о проценте немецкой крови в жилах нынешней Романовской семьи. В свою очередь германское научное сообщество русского профессора поддержало и даже предложило ему место в Гейдельбергском университете. Принял ли это предложение Роман Арнольдович или нет, Руднев из писем не понял, но то, что в этот момент произошёл раскол в дружбе Шлау с Вер-Вольфом, было очевидно. Об этом непростом периоде их отношений неоднократно писал Курт Адлерович, проводя параллель с его нынешним сложным положением и утверждая, что, как в свое время Шлау, он не станет масштабировать неприятие отдельных личностей на всю России, всегда остающуюся для него священной и горячо любимой отчизной.