– Вы, Дмитрий Николаевич, первый из непосвящённых, кто догадался, – всё так же неспешно произнёс он.
– Я, по крайней мере, второй, – возразил Руднев. – Первым был надворный советник Фролов, которого вы сделали калекой, заставив выстрелить в самого себя, а перед тем – организовать ваш побег. На больничной койке он смог написать записку, где назвал вас «крещёным». Так уголовные называют того, кто поменялся личностью с другим заключённым. Вы, Курт Адлерович, говоря тюремным жаргоном, перекрестились в аптекаря Ютенштайна, но сделали это ещё до ареста, а уже в тюрьме ваши сообщники помогали вам поддерживать легенду, вплоть до подмены личных писем. Так?
– Так, – охотно подтвердил разоблачённый Вер-Вольф, черты которого теперь сделались чёткими, совпадающими с прошлогодней фотографией философского факультета – умное надменное лицо с высоким благородным лбом и холодным пристальным взглядом.
– Вы поменялись местами накануне ареста, – высказал предположение Руднев. – Потом в газетах появился его портрет, подписанный вашим именем. Портрета же мнимого Ютенштайна, как, впрочем, и этих господ, – Дмитрий Николаевич кивнул на молчаливых сподвижников Вер-Вольфа, – в прессе не напечатали… Это вы, господин барон, устроили всю эту газетную чехарду?
Фон Клебек отвесил Рудневу шутовской поклон.
– Масштабненько получилось, а, Руднев? – осклабился он.
Дмитрий Николаевич пожал плечами:
– Так себе! По мне, пошловато… Но в этом и состоял замысел, не так ли?
– Вы правы, – согласился Вер-Вольф, взмахом руки останавливая барона, готового кинуться на защиту своего предприятия. – Как гова́ривают французы, и вторит им наш литературный колос: «Pire ca va, mieux ca est!»94 Организуй мы всё тоньше и с большим вкусом, история бы померкла на фоне фронтовых сводок.
– А вам было нужно, чтобы публикации заметили, – продолжил рассуждать Руднев. – Чтобы спецслужбы кинулись разоблачать мнимый заговор и остались бы в дураках, а настоящий заговор пребывал бы в тени.
– И это тоже, – кивнул профессор. – Но была и ещё одна цель. Мы проводили эксперимент. Опробовали технологию массового воздействия на сознание обывателей.
– И как? – поинтересовался Руднев.
Курт Адлерович поморщился и бросил на фон Клебека презрительный взгляд.
– В целом всё прошло неплохо, но из-за глупой самоуверенности некоторых из нас, мы едва не провалили всё дело.
– Барону не хватило таланта внушения, чтобы как следует замести следы? – невинно спросил Руднев. – Так же, как и с Остроградским, перед которым Птолемей Вольфович имел неосторожность бравировать участием в заговоре, а после не смог отбить дипломату память?
Птолемей Вольфович зло оскалился. Обнажившиеся уродливые клыки сделали его и впрямь похожим на вурдалака.
– Сейчас ты узнаешь, сколько во мне таланта… – прорычал он, но глава Капитула осадил оскорблённого сподвижника.
– Уймитесь, Птолемей Вольфович! Дайте господину Рудневу пощеголять своей сообразительностью! Он, надо признать, демонстрирует похвальную смекалку… О чём вы ещё догадались, Дмитрий Николаевич?
– Я догадался, что вы, профессор, обладая врождённым даром внушения, собрали себе подобных уникумов для того, чтобы с их помощью осуществить некий антигосударственный заговор. Вы задумали убить царя с помощью какого-то неведомого оружия, которое, скорее всего, входит в число тех изобретений, что были заявлены на вашу премию. Вы прячете его в подвалах замка.