Дмитрий Николаевич выслушал речь Анатолия Витальевича не перебивая, но после настойчиво повторил.
– Белецкий не прокололся. Его ждали. А это значит, кто-то ваших немцев предупредил. И этот кто-то, получается, в курсе нашего дознания.
Терентьев явно хотел ответить резкостью, но сдержался.
– Давайте вернёмся к этому вопросу позже, – предложил он. – Мы вон уж приехали. Дальше пешком.
Друзья оставили экипаж у Проломных ворот и, пройдя через Новую площадь, оказались у галантерейной лавки Рихтера-Судейкина. Света в окнах видно не было, но, подойдя ближе, они заметили, что дверь слегка приоткрыта.
Руднев с Терентьевым, как по команде, вынули револьверы. Дмитрий Николаевич взял дверной проем на прицел, а коллежский советник беззвучно толкнул дверь и шагнул во внутрь.
– Не входите! – приказал он Дмитрию Николаевичу из темноты лавки, а после вышел и сообщил: – Судейкин мертв. Ему выстрелили в голову.
Руднев оказался дома только около трёх. До этого времени они с Анатолием Витальевичем тщательно обследовали лавку Судейкина, опросили сторожей, соседей, городового, дежурящего на углу с Никитской, и даже проституток, промышляющих на Старой площади. Никто ничего не слышал и не видел. В самой лавке тоже никаких следов найдено не было.
Входная рана на затылке убитого, положение тела и открытая дверь свидетельствовали в пользу той версии, что убийца поджидал Ануфрия Ануфриевича у дома и выстрелил в него, когда тот отпер дверь и вошёл.
Тело осведомителя отправили в морг к доктору Петушу, но самого лифляндца Терентьев на место преступления вызывать не стал, заявив, что и частного35 врача для такого очевидного случая вполне достаточно. На самом деле он не хотел, чтобы Белецкий оставался без надзора Алвиса Екабсовича пусть даже и ненадолго.
Вернувшись на Пречистенку, Дмитрий Николаевич сперва пытался себя чем-нибудь занять, чтобы заглушить тревогу, но в конце концов усталость его одолела, и он, не раздеваясь, уснул на диване в своём кабинете, где неотступно дежурил у телефона, опасаясь дурных новостей.
Проснулся он от того, что его осторожно тронули за плечо. Руднев моментально вскочил и увидел перед собой Белецкого. Тот уже успел привести себя в порядок и переодеться, но, несмотря на свою обычную чопорную аккуратность и строгость, выглядел неважно.
– Как ты? – озабочено спросил Руднев.
– Как человек, проснувшийся в морге, – с философской интонацией ответил Белецкий.
Дмитрий Николаевич попытался настоять на том, чтобы Белецкий лёг в постель, но тот воспротивился.
– Алвис Екабсович сказал, что чем больше я стану двигаться, тем быстрее выветрится дурман, – решительно возразил он. – Да и выспался я, поверьте, на несколько дней вперёд!
– Доктор определил, чем тебя отравили? Опять какой-нибудь средневековый яд?
– Определил, но всё оказалось прозаично. Меня от души напоили «Мамзелькиным чаем».
– От него тоже частенько не просыпаются, так что не привередничай! – криво усмехнулся Руднев.
«Мамзелькиным чаем» называли завезённое несколько лет назад в Россию из Европы снадобье, основным ингредиентом которого был произведенный фармацевтами-кустарями веронал. Отрава вмиг приобрела невероятную популярность среди криминального контингента в притонах и злачных кабаках, где его подмешивали в выпивку легкомысленным загульным и денежным персонажам, которых потом в бесчувственном состоянии обирали и выкидывали в темные подворотни и на пустыри, где везунчики очухивались без кошелька, а то – и без одежды, а менее удачливые – и вовсе помирали.