Влас демонстративно поиграл мускулами и мощно расправил грудь.
– Да что ж мне с тобой с хворым-то биться? – подыграл Белецкий – Уж я тебя, Влас, в другой раз отметелю, когда спину поправишь. Да и не за тем я пришёл.
– Во-он оно как, – протянул здоровяк и нахмурился. – Знаешь же ты, Белецкий, что не люблю я, когда ты ко мне с вопросами всякими престаешь. Я чакарить(жарг. доносить) не привык. Чай, не шпанка какая!
– Тот, про кого я тебя спросить хочу, умер, – поспешил успокоить собеседника Белецкий. – И чтобы ты там про него мне не рассказал, ему от того уж ни тепло, ни холодно.
– Всё равно паскудство, – упрямо проворчал поборник уголовной этики. – Пользуешься ты, Белецкий, моим к тебе расположением, но меру-то знай!
– Так я аккурат в меру, – пообещал Белецкий и спросил. – Знаешь ты что про Ваньку Бешеного?
Птичник Влас утробно ухнул и как-то всей своей тушей подобрался.
– А ты верно говоришь, что он помер ужо? – спросил он.
У Белецкого от изумления брови полезли на лоб.
– Да ты, Влас, никак его боишься?
– Бешеную собаку бояться не срамно, – покачал страшной своей башкой кулачных дел мастер. – Так помер или брешешь?
– Верно помер! Я сам его мёртвым, как тебя, видел, – заверил собеседника Белецкий и постучал себе по виску. – Голову ему прострелили.
– Тодысь ладно, – согласился Влас. – Расскажу, что знаю. Лукавый это был человек.
– В каком смысле «лукавый»?
– А в том смысле, что бесовское отродье, а не человек.
– Лютый такой? Так у вас тут все не херувимы!
– Мало, что лютый. Хотя и это тоже через край. Он ведь всякий раз дело чуть не до смертоубийства доводил. Едва его останавливали окаянного! Но не в этом дело! Он, Ванька этот, какую-то особую силу имел, да такую, что не в руках или ногах, а чёрную силу! Нечистую!
Белецкий состроил скептическую мину.
– Ну уж, ты расскажешь! Сказки всё! Не бывает в людях этакой силы. Ловок был, силён, зол, бесшабашен – вот и вся бесовщина.
– А ты, Белецкий, коли не веришь, так чего спрашиваешь! – обиделся здоровяк. – Я тебе как есть говорю, не то чтобы с чужого языка. Сам видал, как он сопротивников своих околдовывал! Его из-за этого-то и отвадили от боёв. Верно тебе говорю, Белецкий, нечестью он был! Как есть, нечестью!
Птичник Влас сплюнул и перекрестился.
– Так что же он такое делал? – уже куда более заинтересовано спросил Белецкий. – Как чары наводил?
– А чёрт его знает! – передёрнул мощными плечами бугай. – Так-то оно и непонятно было. Вроде ничего и не делал, да только второй боец вдруг всякую перед ним силу терял, будто его опоили чем. А ещё люди говорят, тут-то я уж сам на себе не испытывал, что страх в сопротивниках появлялся такой, что стыло нутро. Будто они пред зверем диким. Будто волк им на грудь бросается, а потом кишки рвёт. От многих такое слыхал. И даже от тех, кто более-то никогда и ничего не убоялся. В общем, говорю тебе, Белецкий, Ванька твой Бешеный душу чёрту, видать, продал, чтобы непобедимым сделаться. Оттого и побить его никто не мог, хоть конституция у него так себе, и техники никакой. Это я тебе со всей ответственностью заявляю. Чёрный был человек! У бесов на сковородке, стало быть, нынче корчится, али в карты с ними режется. Одно слово, нечисть!