В целом комната выглядела убого, но было в ней то, что выделяло эту камору из множества других таких же чепушных жилищ и наполняло особой атмосферой. В простенке между окон и на подоконниках здесь располагалось множество клеток, населённых всякими певчими и обычными птицами. Тут были щеглы, снегири, чижи, камышовки, дрозды и целое семейство жёлто-зелёных канареек. Всё это птичье царство неугомонно чирикало, свистело и щебетало.
В тот момент, когда Белецкий вошёл, хозяин комнаты возился у одной из клеток, прилаживая к ней поилку. Это был здоровенный мужик лет сорока пяти, роста не ниже Белецкого, но значительно шире в груди и плечах. У него были огромные ручищи и бычья шея, на которой крепилась массивная, абсолютно лысая башка с помятыми ушами и багровым шрамом на темени. Лицо у бугая было страшным: густые хмурые брови нависали над глубоко посаженными до странности светлыми водянистыми глазами, крупный нос был, очевидно, неоднократно поломан и напоминал лиловую ноздреватую бугристую картофелину, широкий щербатый рот прятался в густой пегой бороде, из которой торчали солома и несколько пёстрых перьев. Одет громила был в юфтевые сапоги, офицерские брюки-галифе и простую неподпоясанную крестьянскую рубаху с распахнутым воротом, так что была видна мускулистая волосатая грудь.
– Здорово живешь, Власий Демьянович! – поприветствовал хозяина Белецкий.
Тот неторопливо повернулся к гостю и растянул свою щербатую пасть в жутковатое подобие улыбки.
– Белецкий! – пророкотал Птичник Влас. – Давненько ж ты, прусская твоя кость, не захаживал! Уж поди, с Пасхи!
– Дела не пускали, – уклончиво объяснил Белецкий и вынул из кармана два бумажных кулька. – Вот, питомцам твоим гостинец принёс. Канареечное семя. И тебе тоже – чая фамильного77 .
– Благодарствую! – здоровяк с довольным видом забрал гостинцы и гаркнул. – Лидка! Эй, Лидка! Самовар неси! И сушек… Гость у меня.
За стеной затопало и загромыхало, а после в дверь вкатилась давешняя баба с самоваром.
– Хость! Хость! – сердито ворчала она. – Я, можь, штопать собиралася! А тута, ишь ты, хость нарисовался! Чаи ему с сушками подавай!
Сварливая Лидка водрузила самовар на стол, принесла надколотый заварной чайник, два стакана в латунных подстаканниках и, шваркнув ко всему этому миску с сушками, удалилась, продолжая недовольно гнусить.
– Дура баба! – констатировал Влас. – И характер поганый… Но всё ж сестра. За порог не выставишь!
Он выплеснул в окно остатки спитой заварки и заварил по новой из кулька, принесённого Белецким. Закончив с приготовлением чая, Влас гостеприимно указал разглядывавшему в это время птиц Белецкому на один из двух стоящих у стола табуретов, а сам степенно уселся напротив.
Сделав два мощных глотка и сунув в рот сразу две сушки, Влас поскрёб лысую башку и в раздумьях проговорил:
– Даже и не знаю, кого против тебя, Белецкий, нынче определить… Новенький есть, Петька, но ты его уделаешь. А мне этого малого в субботу выставлять. Он так-то неплох, но агличанами порченный. Скачет, финтит, что шлюшка балетная. А как на кулак нарвётся, так удар и не держит… Ещё Макар есть, ну, тот, что в прошлый раз тебе под дых зело приложил. Только видится мне, что он для тебя недостаточно скорый. Тебе попроворнее противник нужен, чтобы ты ловчее шевелился… Ильшат бы подошёл, но так он, басурманин, третьего дня за мордобой в кутузку угодил. На фабрике кладовщик что-то там про евойного Магомета не то вякнул, ну, и рассвирепел татарин. Четверых опосля в больничку свезли. Остаётся мне самому с тобой покуражиться, – бугай криво подмигнул и осклабился. – Да ты не бойся, Белецкий! Я нонче не в форме. Спину, видать, продуло.