Вернувшись домой, Белецкий нашёл Дмитрия Николаевича в мастерской, где тот уже успел навести порядок.
Вопреки обыкновению всё в студии было разложено по местам, причём с какой-то маниакальной системностью: краски – по цветам, кисти и подрамники – по размеру, эскизы – по темам и времени создания и так далее. Такое неожиданное проявление пунктуальности, совершенно несвойственной для творческой и небрежной Рудневской натуры, кольнуло душу Белецкого. Он и без того понимал, что вандализм, учинённый в мастерской неизвестными взломщиками, был для его друга буквальным личным надругательством, но то, насколько тяжко было это потрясение, он понял только теперь, определив во внезапной одержимости порядком болезненное стремление Дмитрия Николаевича очистить свою святая святых от малейшего следа прикосновения чужих злонамеренных рук.
Руднев сидел посреди всего этого невообразимого благоустройства на полу, а перед ним лежали листы с записями и зарисовками. Хотя бумаги и были разбросаны с характерной для Дмитрия Николаевича небрежностью, свидетельствующей о том, что его душевное состояние вроде бы уже успело прийти в норму, при появлении друга и его попытке освободить себе место на подоконнике, переложив оттуда на диван стопку альбомов, лицо у Руднева зло дёрнулось, а во взгляде появилась истерическая нетерпимость. Белецкий торопливо вернул альбомы на место и замер, боясь к чему-либо прикоснуться. От этого его растерянного вида Дмитрий Николаевич пришёл в себя. Он провёл рукой по лицу, будто отгоняя наваждение, а потом с несколько виноватым видом произнёс:
– Извини, Белецкий! Я что-то нервный нынче… Располагайся, где тебе удобно! И давай рассказывай, какие новости принёс. Вижу, что ты не с пустыми руками.
Белецкий счёл за лучшее выбрать для себя место рядом с Дмитрием Николаевичем на полу, так как это требовало от него лишь сдвинуть и без того пребывающие в беспорядке бумаги.
Кратко, но чётко он изложил настойчиво высказанную Птичником Власом версию о сверхъестественной природе бойцовского таланта Ваньки Бешеного и досадливо добавил:
– Если у них там такая молва об этом молодчике шла, бессмысленно пытаться правду найти. Все одно повторять будут: нечисть, мол, и всё тут! Тёмный народ и на сказки падкий!
Но Руднев байку про продавшего дьяволу душу Ваньку, кажется, воспринял исключительно серьёзно.
– Отчего же ты думаешь, что это сказки? – спросил он.
– Помилуйте, Дмитрий Николаевич?! – растерялся Белецкий. – А как иначе-то? Вы же не думаете, что там и впрямь бесовщина и колдовство! Безумец этот Ванька был! Бывают такие виды помешательства, которые в беспредельной жестокости выражаются, вот у него, вероятно, так и было. Оттого его все и боялись!
– Прям уж все? Не бывает так, Белецкий! Твои мордовороты не институтки, которые небылицы друг за дружкой повторяют, а потом на пустом месте со страху визжат и в обморок падают. Этих мужиков всех разом каким-то там помешанным не запугаешь. Оторвали бы они ему голову если и не в поединке, так в подворотне. Нет, Белецкий, Ваньку Бешеного неспроста боялись. Была в нём и впрямь опасная сила, против которой кулаки беспомощны.