«Мальчика родишь. А после него – почти сразу дочку».
Медленно отхожу от двери. Сажусь на кровать.
Операция.
Я думаю о том, что мне предстоит и впервые за очень долгое время эти мысли не отзываются внутри паникой.
Врач говорил со мной о её необходимости трижды. И каждый раз я кивала, соглашалась… и находила причину отложить.
Я лгала себе.
Я понимаю это только сейчас. Признаюсь себе в этом здесь, в старой деревянной избе на берегу Байкала, после слов старика, которые что-то сломали во мне… или наоборот – починили.
Я боялась.
Но не самой операции. Я боялась последствий. Того, что врач скажет мне после. Что я услышу слова, которые навсегда заберут у меня надежду… то, о чём я не позволяла себе думать.
Дети.
Я хочу детей.
Простые три слова. Но я никогда не произносила их даже внутри себя. Запрещала. Прятала свою мечту глубоко. Заваливала себя работой. Копила злость. Уходила всё глубже в одиночество. Потому что думать о детях – означало думать о том, что было восемь лет назад. О том, что я потеряла. О том, что могло быть.
Но сейчас, сегодня мне почему-то кажется, что можно.
Можно хотеть.
Можно надеяться.
Можно верить.
Весь день я провожу, глубоко погрузившись в свои мысли. И иногда ловлю себя на том, что улыбаюсь.
С Никитой мы почти не разговариваем. Не из-за того, что нам не о чем говорить. Скорее потому что вчерашнее откровение ещё живёт между нами… тёплое, хрупкое, и мы оба боимся это долгожданное ощущение спокойствия потерять.
Вечером ложимся спать в разные кровати. По коже проходит острое покалывание при воспоминании о том, что вчера я уснула в его объятиях.
Тихо выдыхаю. Чувствую, как совершенно неуместное смущение горячим румянцем заливает щёки, и накрываюсь одеялом почти с головой.
Никита гасит свет. Оставляет только слабую голубую подсветку над кухонной мойкой. Я слышу, как он устраивается на своей кровати, и через несколько минут замечаю, что его дыхание выравнивается.
Опускаю одеяло ниже, переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. В избе пахнет деревом, дымом и остывающим травяным чаем.
Уснуть не могу.
Поворачиваюсь на бок.
Никита лежит на животе – руки под подушкой, лицо расслаблено. Голубая подсветка очерчивает его профиль: высокие острые скулы, твёрдый подбородок, тёмные, чуть подрагивающие во сне ресницы.
Я помню, как касалась его лица. Кончиками пальцев вела вот здесь, по скуле, потом ладонями обхватывала. И целовала. Медленно, тягуче.
Внутри неприятно тянет.
Я знаю – нельзя об этом думать, нельзя вспоминать.
Никита изменился.
Восемь лет прошло. Он уже не тот мальчишка, которым я его знала. Он взрослый мужчина. Самостоятельный. Сильный. Красивый…
Женатый.
Последняя мысль неожиданно больно бьёт под дых. Резко отворачиваюсь.
Лежу на спине. И снова смотрю в потолок.
Мыслей больше нет – есть горечь.
Тупая, привычная, почти родная.
И где-то под ней – пепел давно сгоревшего прошлого… любви, которая рассыпалась в прах.
Ничего уже не вернуть.
Я это знаю.
Я всегда это знала.
Боже, почему я думаю обо всём этом сейчас?
Моя жизнь за несколько дней превратилась в один сплошной кошмар… а я снова вспоминаю о прошлом.