Больше времени нет.
И как только минутная стрелка переваливает за двенадцать, я шумно выдыхаю, подхожу к своему креслу, подхватываю пиджак и покидаю кабинет.
— Отмени все встречи на сегодня, — бросаю секретарше и выхожу из приёмной.
На лифте спускаюсь на первый этаж.
Открываю дверь, и морозный воздух улицы сразу бьёт в лицо. Снега нет, но ледяной ветер пробирает до костей.
Запрыгиваю в машину, двигатель тихо урчит, а у меня голова жутко гудит – тупая боль пульсирует в висках и отдаётся в затылке.
Сейчас я бы с удовольствием уничтожил не одну грушу в спортклубе… но вместо этого я выезжаю с парковки и направляюсь к отцу.
Вчера вечером он пришёл в себя.
И сразу потребовал привести меня, а как только я подошёл к его кровати, вцепился в меня холодными пальцами и, глядя мне в лицо мутным, ещё расфокусированным взглядом, прохрипел:
— Увози Дашу… из города… быстро…
Он хотел ещё что-то сказать, но окружающие его приборы запищали, и к отцу подбежали врачи. Мне пришлось уйти.
А потом, вечером, в квартире, которую после признания матери снял на месяц, я читал собранное Олегом досье и медленно умирал. Прошлое воскресало перед глазами и тут же сгорало, осыпаясь к моим ногам серым пеплом…
До жути хотелось напиться, потому что не вывозил… но сначала нужно было спрятать Дашу, потому что словам отца я доверял, хотя вопросов к нему было много.
Паркуюсь у больницы, быстро вхожу в здание и поднимаюсь на лифте на нужный этаж.
Сердце херачит в груди раскалённым маятником.
Как только створки открываются, и я делаю шаг вперёд, меня сразу принимают охранники отца – двое крепких парней в чёрных костюмах – и даже несмотря на то, что они знают, что я его сын, меня тщательно досматривают.
У палаты – ещё один шмон.
Стараюсь не выдавать своего волнения, хотя изнутри меня нехило потряхивает.
Стою с каменным лицом, пока меня проверяют. Но когда парни отходят, и я хватаюсь за холодную металлическую ручку, сам вижу – пальцы дрожат.
Тихо выдыхаю и толкаю дверь.
Вхожу в палату.
Отец лежит на высокой больничной койке, укрытый одеялом до пояса. На нём больничная рубашка, такая же белая, как выкрашенные стены. Лицо бледное и осунувшееся. За эти дни в реанимации он постарел лет на десять.
Вокруг него тихо пищат и мерцают зелёными огоньками какие-то приборы, к которым от отца тянутся провода. Рядом стоит штатив для капельницы.
Отец лежит с закрытыми глазами. Ресницы не дрожат, и кажется, что он спит, но, когда дверь за мной закрывается с тихим щелчком, он поднимает веки.
Смотрит на меня.
В его серых глазах уже нет прежней стали. Они словно потухли.
Подхожу ближе. Останавливаюсь у кровати.
— Здравствуй, отец.
Беру его за руку. Холодные пальцы безвольно лежат в моей ладони.
— Выйдите, — хриплым шёпотом он приказывает, не сводя с меня своего тяжёлого взгляда.
Двое охранников, дежуривших у входа, быстро покидают палату.
Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём.
— Ты успел… спрятать… её? – вижу, что каждое слово даётся отцу с трудом, слышу, как воздух с хрипом проходит через его горло.