Он подходит к кровати, останавливается напротив и берёт меня за руку. Тянет на себя, и мне приходится встать.
Застываем в шаге друг от друга.
Смотрю в его глаза – не серые сейчас, а почти чёрные… и в них есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Сейчас тебя заберут, — говорит Никита тихо.
— Знаю.
После моего ответа мы застываем. Моё сердце успевает сделать два отчаянных гулких удара, прежде чем Никита обнимает меня… прижимает к себе крепко, до невозможности вдохнуть. Одна его рука лежит на моей спине, другая – на затылке.
Я не сопротивляюсь. Медленно опускаю голову и утыкаюсь носом в его плечо. Ощущаю его тепло сквозь тонкий одноразовый халат и ткань пиджака, чувствую, как быстро, неровно бьётся его сердце под моей щекой.
И запах.
Я втягиваю в себя ненавистный… такой любимый лайм, от которого сжимается всё внутри, и закрываю глаза.
— Всё будет хорошо, — шепчет он, губами касаясь моего виска. – Слышишь, Даша? Всё. Будет. Хорошо.
Замираю.
От его близости, от его слов, от его уверенности в моей груди медленно разливается тепло, и страх, который не давал мне спать всю ночь, который грыз меня изнутри все эти дни… он не исчезает, но делает шаг назад. Отходит, больше не впивается мне под рёбра и не сдавливает лёгкие.
Рядом с Никитой… с человеком, который восемь лет был для меня синонимом боли, он вдруг становится меньше.
Никита осторожно отстраняется, но не отпускает меня. Смотрит мне в лицо слишком внимательно… и он так близко.
Тихо сглатываю, а Никита поднимает руку. Большим пальцем мягко, медленно проводит по моей щеке… и я только сейчас понимаю, что плачу.
— Я буду ждать тебя здесь, — говорит он твёрдо. Наклоняется, и его лоб упирается в мой… а я не отодвигаюсь. – Не сдвинусь с этого места.
— Тебя выгонят, — улыбаюсь… сквозь слёзы, но улыбаюсь.
— Пусть попытаются.
Я чувствую, что он улыбается тоже по тому, как меняется его голос. Но когда поднимаю голову и смотрю в его глаза – они красные.
И в этот момент я отчётливо понимаю, что он тоже боится.
За меня.
Хочу провести по его щеке кончиками пальцев. Поднимаю руку, тянусь, почти касаюсь… но в этот момент дверь открывается, и входят две медсестры в синей форме. Моя рука, застывшая в воздухе, быстро опускается.
Женщины говорят что-то ободряющее… я разбираю их речь через слово, но улыбаюсь в ответ и киваю, потому что иначе расплачусь по-настоящему.
Пора.
Когда я сажусь в кресло-каталку, внутри всё трясётся и вибрирует от напряжения… но немного отпускает, когда Никита встаёт рядом и берёт меня за руку.
Он вместе с нами покидает палату и идёт по коридору. Наши пальцы крепко переплетены, и я жадно впитываю его тепло, его уверенность, его силу.
Мимо проплывают белые стены, в нос бьёт запах антисептика, слышен далёкий писк медицинских приборов и чьи-то шаги за поворотом. Флуоресцентный свет горит над головой.
Я смотрю вперёд, как молитву повторяю про себя тихие, но уверенные слова деда Галдана: «Мальчика родишь. А после него – почти сразу дочку» и дышу… часто, шумно, рвано.
Мы останавливаемся у тяжёлых металлических дверей операционного блока. Медсёстры что-то говорят Никите – из-за гула в ушах я ничего не слышу – он кивает… и его рука медленно, нехотя, палец за пальцем выпускает мою.