— Он отгонит её подальше отсюда, в другую деревню, — спокойно поясняет шаман. – Чтобы вас не нашли.
Киваю.
Всё правильно говорит дед… но внутри почему-то непонятная тревога новой пружиной закручивается.
— Никита, — старый шаман смотрит на меня, — помоги мне дров занести в дом. Печь ещё подтопить надо.
Поднимаюсь и ловлю на себе взволнованный Дашин взгляд.
— Я скоро, — успокаиваю. – Не бойся. Здесь тебя никто не тронет.
Она кивает. Но её пальцы сильнее сжимают тёмную кружку.
У меня у самого сердце начинает нервно тарабанить в груди.
Не просто так дед позвал меня на улицу.
Перед тем, как закрыть дверь, оглядываюсь. Даша сидит прямо, пальцы сомкнуты вокруг кружки, смотрит на меня… и в её взгляде я вижу доверие, которого я ни черта не заслуживаю.
Отворачиваюсь, закрываю дверь, гашу внутри все эмоции и выхожу вслед за шаманом сначала в сени, потом на крыльцо.
Мороз снова бьёт в лицо. Дед Галдан стоит рядом, смотрит куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывается белое холодное плато Байкала.
Молчит секунду. Две.
Я жду.
Тревога огнём выжигает нутро.
— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. – Очень больна, Никита.
Глава 58.
* Никита *
— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. – Очень больна, Никита.
Застываю.
Молчу.
Его слова бьют в грудь с такой силой, что я на несколько секунд просто перестаю дышать.
— Что… что с ней? – сипло выдыхаю. Не голосом говорю – остатками воздуха в лёгких.
В горле першит, и каждый звук ржавым лезвием царапает его изнутри.
Мы же только чудом смерти избежали, а тут…
Дед долго молчит. Смотрит вдаль. Туда, где за голыми стволами угадывается застывший Байкал. Небо над ним сегодня серое, тяжёлое, низкое.
— Я видел таких, как твоя Даша, — говорит шаман спустя пару бесконечно долгих минут. – Она слишком долго несла в себе обиду, горевала. Одна. И эта застарелая боль проросла внутри… там, где жил ваш ребёнок.
Он снова замолкает, а у меня от его слов по коже мороз ползёт, болезненно приподнимая все волоски на руках. Холод впивается в щёки, но я ничего этого не замечаю.
«Ваш ребёнок».
Смотрю на него, но не вижу. Внутри что-то рвётся… там, где я похоронил надежду восемь лет назад, вновь открывается рана.
Свежая. Кровоточащая. Живая.
— Ей можно помочь? – спрашиваю тихо, сердце в груди стучит слишком быстро, громко, ещё подгоняемое хрупкой надеждой. — Ей же можно помочь! — слова вырываются из меня хрипло, рвано.
Дед разворачивается ко мне, смотрит в глаза, словно заглядывает сейчас в душу… и бьёт по лицу безжалостными словами:
— Ты слишком поздно привёз её ко мне, Никита. А ведь я вас ждал.
Несколько слов… и у меня внутри всё рушится. Медленно, с хрустом, как старое прогнившее перекрытие, которое не выдерживает и ломается под тяжестью… и я лечу вниз, в пустоту, где нет дна.
— Что значит поздно? – мой голос становится жёстче. – Дед, говори прямо! Что с ней?!
Я бы сейчас схватил его за грудки, руки уже поднимаются, но я силой заставляю себя сжать их в кулаки. Кожа на ладонях натягивается, а душа пылает.