Мне назначили два курса химиотерапии.
Я знала, что будет тяжело. Мне говорили. Но одно дело – знать, и совсем другое — лежать и чувствовать, как тебя перемалывает изнутри, как собственное тело медленно предаёт тебя день за днём.
Осторожно провожу языком по нижней губе. Кожа сухая, шершавая, с едва успевшей затянуться трещиной в уголке. Морщусь от неприятных ощущений… и ярко вспыхнувших в голове воспоминаний.
Три дня назад я хотела нанести бальзам на губы. Смотрела на себя в зеркало, и что-то во мне сломалось.
Бритая голова. Никаких бровей. Никаких ресниц. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими тенями под глазами.
Я смотрела на себя, а видела перед собой совершенно незнакомого человека.
Разве это я?
Из груди сначала вырвался сдавленный писк, который вскоре превратился в громкие некрасивые всхлипывания и крики. Всё, что копилось внутри меня эти три месяца, вырвалось наружу. Я кричала, что я чудовище. Что мне на себя страшно смотреть. Что я не хочу быть пугалом. Моя сиделка Роза обнимала меня за плечи, что-то тихо говорила, но она не справлялась со мной… я не слышала её слов, приступ не проходил.
Не знаю, в какой момент в палату вошёл Никита.
Уже позже Роза сказала мне, что он заглянул и тихо ушёл.
Сейчас мне стыдно вспоминать об этом… до пожара на щеках, до безумного желания спрятаться под одеяло и не высовываться.
Он вернулся, когда я почти успокоилась.
Я сидела на кровати, сжимая в руках влажную салфетку. Красная, опухшая, с пустой головой после долгой истерики. Роза сидела рядом.
Дверь тихо скрипнула и открылась.
Я подняла взгляд… и замерла.
Никита стоял в дверях в больничном халате и бахилах, с привычной одноразовой шапочкой… на голом черепе.
Он был без волос и бровей.
Я молчала. Только резко, громко втянула воздух и во все глаза смотрела на него.
А он улыбнулся совершенно спокойно, будто ничего особенного не произошло, и подошёл к кровати. Сел на стул рядом. Краем зрения я поймала, как Роза тихо, быстро скользнула к двери и исчезла.
— Вижу, я тебе нравлюсь, — сказал Никита с усмешкой. – Ты так долго смотришь на меня.
— Что ты сделал? – голос вышел сиплым, севшим после истерики, почти неузнаваемым.
— Новую причёску. – Он пожал плечами. – Нравится?
— Никита, зачем?
Сердце прыгнуло вверх и бешено заколотилось в горле, расталкивая по телу пожар.
Он наклонился ближе, и голос его стал тише.
— Ты не ответила. Я тебе нравлюсь?
Я сглотнула. Тихо. С трудом. Облизала пересохшие губы.
— Нравишься, — выдохнула едва слышно… но он понял и улыбнулся дерзко, довольно и наклонился ещё ближе, почти к самым губам.
— И ты мне тоже нравишься, Даша. Очень.
Когда его губы осторожно коснулись моих, из глаз потекли слёзы. Я сама обвила его шею руками, и Никита сразу притянул меня к себе. Он целовал меня медленно и нежно. Не жадно. Не страстно. Будто я была очень хрупкой, и он боялся меня сломать.
Потом его лоб лёг на мой.
— Даша… — выдохнул хрипло только одно слово.
Но в нём было всё.
Следующие дни я жутко боялась.
Не его. Себя. Того, что снова начну чувствовать, а потом опять потеряю. Сейчас согреюсь его теплом, а потом в одно мгновение сгорю. Я всё ещё слишком хорошо помню, каково это – собирать себя по кускам.