Везло тем, кто терял сознание на первом или втором рывке и не осознавал последующие манипуляции. Но чтобы отрезать ногу, нужно было пережать вены, остановить кровотечение, зашить рану. Я не мог этого сделать, а потому надеялся, что до этого не дойдет и мне не придется просить нашего священника найти решение.
– Исаия вернулся, – внезапно сказал папа, и от этого совпадения у меня все замерло в животе. Я проследил за взглядом отца. В прекрасный день позднего лета Лестница Иакова выглядела почти идиллически в лучах вечернего солнца: из хижин поднимался дым, священник стоял перед маленькой часовней, словно никогда оттуда не уходил. Фиктивный священник перед фиктивной часовней. Вероятно, и имя у него было придуманное.
Почему он исчез, как только появилась полиция?
Так же как Эдит и ее отец, которые до сих пор не вернулись.
Священник не сводил глаз с антенной мачты. Он никогда не упускал возможности проповедовать нам снова и снова, как вредна и опасна эта антенна. Но кто знал, не являлись ли его слова такой же ложью, как и сказка о злых горожанах? Может быть, он просто хотел, чтобы пришедшие с антенной люди держались от него подальше?
– Как его зовут на самом деле? В смысле, нашего священника, – спросил я отца, но он лишь пожал плечами, будто это было не его дело. Для жизни в поселении нужно было лишь назвать свое имя. Никого не волновало, настоящее ли оно. Я разочарованно воткнул части сломанной ветки между камней.
Папа сказал:
– Давай посадим маму на скамейку перед хижиной. Думаю, она захочет посмотреть на закат.
Я встал, не спрашивая, помог ему подняться с камня, и обнял за плечо, поддерживая. Его лицо исказилось болью, как только мы с ним поковыляли вниз по склону. Ради мамы мы готовы были ненадолго оставить коз без присмотра. Тем более что после той ночи, когда мы охотились на Бунтаря, мы больше не встречали волков. Я все еще надеялся, что после того, как я его ранил, Бунтарь просто держался подальше от поселения, а не умер от потери крови. Так или иначе, я потерял его.
– Я сам ее вынесу, – сказал я, глядя на бисеринки пота, усыпавшие лоб отца, и усадил его на скамейку перед хижиной. Не обращая внимания на его слабый протест, я зашел в дом и поднял маму со стула. Я никогда раньше не носил ее на руках. Ее тело оказалось легче, чем я думал, или, может, я стал сильнее. Может, я повзрослел, а мой отец, подавленно сидящий на скамейке, наоборот, постарел. Я посадил маму рядом с папой, и тот сразу взял ее за руку, словно он все еще должен был как-то помочь. Как будто он должен был убедиться, что я усадил ее правильно, но он зря волновался. И я внезапно понял, что, если бы с завтрашнего дня мне пришлось самому заботиться о матери, я бы смог. И эта мысль успокаивала меня.
Я отвернулся и пошел обратно в гору, чтобы собрать коз, а мои родители сидели вместе на скамейке и смотрели на закат, как будто они все еще были парой, как и раньше. И на мгновение я подумал, что моя жизнь, вероятно, останется такой же. Я буду жить на этой горе и ухаживать за своими стареющими родителями, пока они не умрут. Даже если все на этой горе – ложь. Фальшивые имена, фальшивые личности. Потому что разве у нас была альтернатива? Куда бы я пошел?