Ревекка
Я больше не видела солнечного света и не могла различить дни и ночи. Сквозь щели в двери подвала проникал только рассеянный свет лампы с площадки лестницы, когда он щелкал выключателем и спускался ко мне. Все зависело лишь от него, и мое тело подстроилось под его ритм. Его приходы и уходы стали для меня днем и ночью. Я жила под его домом, словно животное, которое он кормил и время от времени выводил поиграть. В темноте я исследовала свой новый дом: грубые каменные стены, походный туалет в углу, который я поначалу приняла за пластиковую коробку, настенные полки с вином. Иногда он спускался и выбирал бутылку. Он доставал одну за другой с полок, читал этикетки, хмурился и ставил бутылки обратно. Интересно, выбирал ли он меня с такой же тщательностью? Иногда он и на меня смотрел, словно я была еще одной этикеткой, с которой стоило свериться. Но в остальном обращал на меня внимание, только когда хотел поиграть.
– Ревекка, хочешь поиграть?
У меня не было желания играть, потому что все его игры были жестоки. Этот несчастный лабиринт с бесконечными развилками, очередными тупиками, а в конце только рывок за ногу, и снова меня утаскивают назад по туннелям. Всегда слишком быстро, и потому стены оказываются слишком твердыми, а проходы узкими. Туннель стал моим кошмаром. А для него – это игровое поле. Я прощупала синяки на теле, пульсирующие болью даже от легкого нежного поглаживания кончиками пальцев.
Он нашел вино и обернулся. По его выражению лица я видела, что у него было игривое настроение. С таким же выражением лица он обычно стоял перед лабиринтом и пристегивал железный крюк к наручникам на моей лодыжке. Потом он похлопывал по электрической веревочной лебедке рядом с собой, словно по спине хорошо воспитанной лошади и говорил мне: «Ну что ж, Ревекка, давай попробуем еще раз».
Я не знала, сколько еще мне нужно было повторить ему, что никогда не найду выход. И что я не хотела играть.
– Ты же знаешь, как играть в жмурки, Ревекка?
Я закрыла глаза. Нет, я такой игры не знала. Я вообще не знала ни одной игры, о которой он говорил. И если люди в городе проводили время за такими играми, то я понимала, почему нас всегда предостерегали от встречи с горожанами. Разве не поэтому мне всегда говорили, чтобы я оставалась на горе? Какой же ты была глупой, Ревекка. Почему ты не осталась на горе?
Он повязал мне на голову шарф, закрывая глаза. От материи несло страхом. Я чуяла его так же явно, как понимала, что ее уже надевали до меня. Я была не первой, кому приходилось играть в эту игру. Других тоже заставляли карабкаться по туннелю, через гору? Где же они теперь? Их отпустили, когда они нашли выход? Ведь в этом суть игры, правда же? Найти выход.
Я стояла и дрожала. Шарф вокруг моей головы был затянут так туго, что резал глаза, вместо того чтобы просто закрывать их. Мне оставалось лишь прислушиваться, различая его шаги. Раздался звук открываемой бутылки, знакомое бульканье. Я содрогнулась от одного этого звука, хотя я уже давно не видела, как мать напивалась дешевым вином из картонной коробки, заменившей со временем стеклянные бутылки. А потом она покупала и более крепкий алкоголь. Он был прозрачным и им напиваться было проще, хотя стоил он так же дешево.