Он заметил мой взгляд, протянул мне пакет, и я успела лишь сердито посмотреть на него несколько секунд, прежде чем броситься и выхватить пакет у него из рук. Пирог! Я запихнула его в рот, стараясь держать подбородок над открытым пакетом. Но в спешке несколько крошек все же вывалились и упали мне на колени и на пол. Я посмотрела на него, продолжая есть, но он ничего не сказал. Ни о том, что я должна есть медленно, чтобы не болел живот, ни о том, что нельзя, чтобы крошки падали на пол. Он просто стоял и смотрел, как я запихиваю пирог в рот, большими кусками, не останавливаясь.
– Кое-что случилось, Ревекка, – сказал он.
Я замерла. Он почесал пальцем за ухом, и палец прочертил по его старой сухой коже с глухим звуком. Шрх-шрх-шрх. Когда живешь в темноте так долго, как я, становишься чувствительной к звукам. Особенно к тихим. Обычно, если он говорил, что что-то случилось, это означало что-то плохое для меня.
– С тобой не должно было этого случиться, – сказал он, продолжая чесаться. Шрх-шрх-шрх. Как будто крысой был он, а не я. – Все это было большой ошибкой. Ты ведь тоже мой ребенок.
Мой ребенок. Какие слова! Но они пробудили во мне какое-то странное чувство, похожее на грусть. Мама говорила мне то же самое, когда была трезвой. После она всегда говорила, что сожалеет, что я ее ребенок и что она меня любит, но позже всегда пила, кричала и блевала снова. И текущая ситуация ничем не отличалась. Может, он и приносил сладости, называя меня своим ребенком, потому что мы из его региона, но потом он все равно уходил и оставлял меня наедине с темнотой.
– Тебе нужно исчезнуть, Ревекка, – сказал он, и я с трудом сглотнула кусок пирога, который все еще был у меня во рту. – Я надеялся, что мы сможем этого избежать, но… – Он пожал плечами, как бы говоря, что тут уж ничего не поделаешь. Но все было не так. Я могла кое-что сделать.
Живот пронзила острая боль, когда я выхватила осколок из-за резинки штанов и вскочила на ноги. Он удивленно открыл глаза и рот и вскинул руку, чтобы защититься, и я смогла задеть лишь его предплечье, так и не дотянувшись до горла. Кожа под осколком разорвалась от запястья до локтя. Он вскрикнул и отшатнулся назад. Он этого не ожидал. Я выбросила руку вперед, чтобы снова вонзить стекло ему в грудь, в горло. Но на этот раз он заметил движение и схватил меня за руку. Он крепко держал мою руку, выворачивая, и пытался вырвать осколок, а я отбивалась руками, ногами, зубами. Я кусалась, а он продолжал кричать:
– Ревекка! Ревекка, успокойся!
Но я не успокаивалась. Гнев и отчаяние ослепили меня, и я продолжала сопротивляться, даже когда он завел руку мне за спину так сильно, что я могла стоять лишь согнувшись, и каждое движение причиняло боль.
– Черт, успокойся уже, девочка моя!
Девочка моя. Я не его девочка! Я не его ребенок! Не его милая!
– Я хочу тебе кое-что предложить! Пожалуйста, успокойся уже! – кричал он.
Я перестала дергаться, потому что вывернутая рука болела так, что хотелось кричать, а он уже давно забрал у меня осколок. Я слышала, как он упал на пол, и больше не видела его. Мое оружие исчезло. Мое единственное оружие!