Дверь в комнату открывается без стука, и я злюсь. Проходной двор, а не спальня.
Мама входит так, будто все это время стояла за дверью и ждала именно этой секунды.
Она останавливается у кровати и пристально смотрит на меня.
— Ушел? — спрашивает она.
Я медлю.
— Да… ему срочно позвонили.
Ее губы едва заметно изгибаются. Не улыбка. Скорее, подтверждение собственных ожиданий.
— Дочка, нам надо серьезно поговорить, — произносит она.
У меня холодеют пальцы. Сердце начинает биться быстрее.
— О чем?
Мама не отвечает сразу. Она подходит ближе, садится на край кровати — слишком близко, так что я чувствую запах ее духов. Простоватый цветочный, без намека на мою любимую сладость.
Я встаю, беру одежду и торопливо одеваюсь.
Мама тоже встает, подходит ко мне и поправляет воротник моей блузки, словно мне пять лет и я собралась в детский сад.
Ее руки теплые, но меня от них знобит. В ее голосе звучит та самая просительная, ноющая интонация, от которой у меня сводит зубы.
— Лилечка, ну имей совесть, — шепчет она, косясь на закрытую дверь, за которой только что скрылся Сергей. — Не висни ты на Сереже при ней. Ну зачем ты ее дразнишь? Ей и так больно.
Я привычно киваю. Делаю вид, что я послушная дочь, которая просто оступилась по большой любви.
— Я понимаю, мам, — говорю я, опустив глаза в пол. — Просто мы так любим друг друга, что не можем сдержаться.
— Сдерживайтесь, — строго говорит мама. — Вы же в ее доме. Будь терпимее, дочка. Марина сейчас на грани. Ты же помнишь, через что она прошла ради тебя? Она пожертвовала собой, своим здоровьем. Если бы не она, мы бы сейчас не разговаривали. Ты должна быть ей благодарна по гроб жизни.
Эти слова взрываются у меня в голове, как петарда.
Благодарна? Опять? Снова эта песня о Святой Марине?
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но лицо держу. На нем — маска смирения. А внутри меня бушует пожар.
Я думала, что победила.
Думала, что когда заболела, стала самой слабой и несчастной, родители наконец-то переключились на меня. Что я стала главной.
Ведь меня так жалели, надо мной так тряслись!
Но я ошиблась.
Я вижу это в маминых глазах. В них нет того обожания, которое я хочу видеть.
Там тревога… за Марину.
Даже сейчас, когда я могу подарить им внука, она все равно любит ее больше.
В спальню возвращается Сережа. Он расслаблен, руки в карманах, на губах легкая улыбка. Он не видит бури, которая сейчас разнесет меня изнутри.
Мама тут же переключается на него.
— Сережа, — она берет его за руку, заглядывая в глаза снизу вверх. — Я тебя очень прошу. Не обижайте Марину. Ей сейчас нужен покой. Мы с отцом надеемся на твою порядочность. Пожалуйста, будь с ней мягче. Терпимее.
Я затаила дыхание. Сейчас он ей скажет. Скажет, что Марина нас достала.
Но Сережа лишь сокрушенно качает головой. Его лицо принимает выражение глубокой скорби и понимания.
— Ну что вы, Анна Петровна, — его голос бархатный, успокаивающий. — Конечно. Я все понимаю. Мы с Лилей будем вести себя тише воды, ниже травы. Марине нужен уход, и мы все сделаем. Не волнуйтесь.