— Ненавижу тебя, — бормочу я, глядя на закрытый комод. — Ненавижу твою правильность, твою жертвенность, твою почку, которой ты теперь упрекаешь меня. Думаешь, ты святая? Нет. Ты просто препятствие для меня.
Я выпрямляюсь, поправляя волосы перед ее зеркалом. Мои глаза в отражении блестят недобрым, торжествующим светом.
Скоро все это — и этот дом, и этот шкаф, и этот мужчина — будет принадлежать мне по праву. А ты, сестренка, останешься лишь неприятным воспоминанием. Грязным пятном на моей идеальной жизни.
Выхожу из комнаты, плотно прикрыв дверь. Нужно успеть заварить себе чай до возвращения матери. Быть милой, заботливой Лилечкой — это так утомительно, но оно того стоит.
Глава 16
Марина
Я возвращаюсь с диализа совершенно разбитой.
Настоящие лекарства, которые дал Андрей, начали работать — туман в голове понемногу рассеивается, но тело все еще слабое, оно болит после каждой процедуры, словно меня пропустили через центрифугу.
В доме подозрительно тихо.
Мама ушла в магазин, Лиля затихла в своей комнате.
Захожу в спальню, мечтая только об одном: сменить одежду и лечь. В костях — знобящая сырость, хочется надеть что-то мягкое, чистое.
Открываю нижний ящик комода.
Мой взгляд падает на стопку белья. Я всегда раскладываю его по цветам, аккуратно, край к краю. Но сейчас… что-то не так.
Сверху лежит бежевый кружевной комплект, который я обычно храню в самом низу, для особых случаев. Он смят в некрасивый, неопрятный ком.
Нахмурившись протягиваю руку.
Может, я сама в спешке так бросила?
Нет. Я никогда так не делаю.
Достаю белье, расправляю его… и замираю.
В самом центре чашечки растеклось липкое, подсохшее пятно.
Оно мутное. Омерзительное.
На тонком, дорогом кружеве оно выглядит как клеймо. Как плевок прямо в душу.
Меня обдает жаром. Тошнота подкатывает к горлу, но не от болезни.
От брезгливости.
Я стою посреди комнаты, сжимая в руках оскверненную ткань.
Пальцы дрожат. Передо мной встает картина: Лиля.
Вижу ее тонкие губы, и завистливые глаза, какими она смотрела несколько дней назад, после того, как показала свое истинное лицо.
Я кожей чувствую ее присутствие здесь, в моей комнате.
Она рылась в моих вещах. Трогала мое тело через эту одежду.
И это она оставила мне этот «подарок».
Больше просто некому.
И это не просто хулиганство.
Это манифест, что она больше не боится.
Как животное она метит территорию.
Потому что хочет, чтобы я знала: в этом доме больше нет ничего моего. Ни вещей, ни мужа, ни уважения. Она плюет на мою жизнь.
Я комкаю белье и швыряю его в мусорную корзину. Меня трясет так, что я вынуждена опереться о комод.
Больно.
Как же больно. Не от предательства Сергея — к его подлости я уже начала привыкать, как к хронической боли.
Больно от того, что моя маленькая сестра, которой я читала сказки, которой отдала часть своего тела, теперь испытывает ко мне такую концентрированную, животную ненависть.
За что? За то, что я все еще жива?
Смотрю на свое отражение в зеркале. И вижу бледную тень прежней Марины Короленко.
«Ты не овощ, — шепчу я себе, стирая злую слезу. — Ты не овощ».