А каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу голос Сергея.
«Дед ничего не заметит…»
«Я его обработал так, что он спешит вручить в мои руки свою империю».
А потом этот голос меняется, становится бархатным, интимным, тем самым, который шептал мне «люблю» в нашей спальне.
Я ненавижу себя за то, что мое тело все еще помнит его прикосновения.
Я ненавижу себя за то, что даже зная правду, я ищу для него оправдания.
Может, он не хотел? Может, его заставили?
Бред. Сладкий, ядовитый бред больного мозга.
К утру моя подушка мокрая от пота. Меня трясет.
Зубы выбивают дробь, хотя в комнате жарко. Кожа чешется так нестерпимо, что я расчесываю предплечья до красных полос.
Это все из-за фосфора. Он копится в крови, потому что диализ не справляется. Или я не справляюсь.
Я встаю, шатаясь, как пьяная.
Зеркало в ванной показывает мне призрака: желтоватая кожа, запавшие глаза с черными кругами, спутанные волосы. Красавица Марина. Папина гордость.
Такси везет меня в клинику сквозь утренний туман. Город просыпается, люди бегут на работу, покупают кофе, смеются.
А я еду, чтобы аппарат еще на три дня продлил мое жалкое существование.
Меня мутит. Каждый поворот машины отзывается спазмом в желудке.
В отделении диализа стоит привычный запах спирта, хлорки и специфический, сладковатый аромат крови. Я падаю в кресло, привычно подставляя руку с фистулой.
— Марина Викторовна? — незнакомый голос заставляет меня открыть глаза.
Надо мной стоит не наш привычный Петр Иванович, а молодой мужчина. Высокий, с цепким, колючим взглядом поверх очков.
На бейджике написано: «Андрей Николаевич, нефролог».
— Где Петр Иванович? — хриплю я. Я не люблю перемены. Перемены в моей жизни всегда к худшему.
— В отпуске. Я его замещаю, — мужчина не улыбается.
Он листает мою карту, хмурясь все сильнее. Его брови сдвигаются к переносице, образуя жесткую складку.
— Так… Короленко Марина. Тридцать пять лет. Стаж диализа меньше года.
Врач поднимает на меня глаза. Они у него странного цвета — серые, как сталь, и очень внимательные.
Он смотрит не сквозь меня, как остальные. Он смотрит на меня. И от этого взгляда мне становится неуютно.
— Что-то не так? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Все не так, — отрезает он, захлопывая папку. — Марина Викторовна, почему у вас такие анализы? Креатинин зашкаливает, калий на пределе, гемоглобин ниже плинтуса. Вы выглядите так, будто вы на диализе лет десять, причем на плохом диализе. А у вас — лучший аппарат в городе.
— Я… я не знаю, — лепечу я. — Мне плохо. Постоянно.
Он подтаскивает стул и садится напротив, почти вплотную.
— Давайте начистоту. Вы соблюдаете водно-питьевой режим?
— Да. Пятьсот миллилитров в сутки плюс диурез. Я считаю каждый глоток.
— Диету держите? Соленое, копченое, фосфорсодержащее?
— Я ем только то, что можно. Отварное, пресное. Меня от другой еды просто вывернет.
— Лекарства? — он сверлит меня взглядом. — Фосфатбиндеры, гипотензивные, кальций? Все принимаете по схеме? Не пропускаете?
— Клянусь, — я прижимаю руку к груди. — Я ни одной таблетки не пропустила.