Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.
Теперь, что бы Марина ни сказала — это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.
Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.
Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.
Шах и мат, любимая женушка.
Глава 13
Марина
Проходит еще несколько дней.
Я физически ощущаю, как изменилась атмосфера в доме: мама смотрит на меня теперь не просто с жалостью, а с боязливой осторожностью, словно я бомба замедленного действия.
Сергей, видимо, отлично поработал, убеждая ее в моем безумии.
Поэтому, когда снова приходит время ехать на диализ, из дома я сбегаю почти с радостью.
Больничные стены сейчас кажутся мне роднее, чем своя комната, в которой я чувствую себя лишней.
В кабинете врача я сажусь на самый краешек стула. В руке судорожно сжимаю пакет с лекарствами. Пальцы сводит от напряжения, но я не решаюсь поставить его на стол.
Меня парализует дилемма. Если не случилось ошибки и я принимаю правильные дозировки лекарств, значит, Сергей прав.
Значит, я действительно сошла с ума, превратилась в злобную истеричку, придумывающую врагов.
А если нет… Тогда появляется большое поле для размышлений как случилось что лекарства не в той дозировке или вовсе не те.
Оба варианта мне не нравятся.
— Марина Викторовна? — голос Андрея Николаевича вырывает меня из оцепенения. Он звучит мягко, бархатно, без той строгости, что была в первую встречу.
Я вздрагиваю. Он не заполняет медкарту, не смотрит в монитор.
Он смотрит только на меня, и в его серых глазах — абсолютное внимание.
— Вы принесли ваши лекарства?
Я киваю, не в силах разжать челюсти. Медленно протягиваю руку и кладу на стол пакет. Флаконы ударяются о столешницу с сухим, пластмассовым звуком.
— Вот, — выдыхаю я, голос дрожит и срывается. — Утренние и вечерние. Я сама их покупала и сама раскладываю в таблетнице на неделю.
Андрей берет флакон, открывает его. Достает белую капсулу, крутит ее на свету, и хмурится. Потом достает другую, изучая маркировку.
Я сижу, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять предательский озноб, который бьет меня изнутри.
— Доктор… Андрей… — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Скажите честно… у меня едет крыша? Муж утверждает, что у меня интоксикация мозга. Что я агрессивная, что у меня паранойя… Может, он прав? Может, я просто неблагодарная тварь, которая от бессилия кидается на близких?
Слезы, которые я держала в себе все эти дни, вдруг прорывают плотину. Я больше не могу сдерживаться.
Я закрываю лицо ладонями, стыдясь своей слабости, и всхлипываю, как ребенок. Нельзя реветь в кабинете нефролога, нельзя… но я больше не могу.
Скрип стула. Шаги. И вдруг я чувствую тепло.
Андрей садится на кушетку рядом со мной, и настойчиво отводит руки от моего мокрого лица.
— Марина, посмотри на меня, — просит он.
Я смотрю сквозь пелену слез. Его лицо совсем близко. Я вижу каждую черточку, вижу не жалость, а искреннюю тревогу.