— Идем, — улыбаюсь я.
Праздник продолжается. Жизнь продолжается, и теперь в ней царит только любовь.
* * *
Сергей
Бетонные стены камеры сочатся холодом, но этот холод ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, которое поселилось у меня в груди.
Я сижу на шконке, уставившись в одну точку на стене, где слой масляной краски идет пузырями.
В этой тишине, нарушаемой только лязгом засовов в коридоре, мои мысли — мои самые жестокие палачи.
Господи, каким же я был кретином.
Я перебираю воспоминания, как четки, и каждое обжигает пальцы.
Я вспоминаю Виктора Викторовича.
Он ведь действительно относился ко мне как к сыну.
Он доверял мне не просто свои деньги — он доверил мне свою империю и свою дочь.
Он смотрел на меня с гордостью, когда я закрывал сделки, он хлопал меня по плечу, искренне радуясь моим успехам.
Анна Петровна… она пекла мои любимые пироги, она заботилась обо мне, когда я простужался, она видела во мне защитника их семьи.
А я?
Я смотрел на них и видел только цифры.
Я видел стареющих дураков, которых легко обвести вокруг пальца.
Я улыбался им в лицо, а в это время методично, рубль за рублем, высасывал жизнь из их компании. Я обманывал их с такой легкостью, что сейчас мне тошно от самого себя.
Но самое мерзкое — Марина.
Перед глазами стоит ее бледное, измученное лицо. Она умирала, она таяла на глазах, а я… Я вел себя как последняя скотина.
Я не просто изменял ей — я завел интрижку с ее собственной сестрой в том же доме, где Марина задыхалась от боли.
Мы с Лилей шептались по углам, обменивались грязными взглядами прямо за спиной Марины.
Это было не просто предательство, это было какое-то запредельное кощунство.
Я растоптал ее доверие, я вырвал у нее последнюю опору, когда она больше всего нуждалась в любви.
И все ради чего?
Ради этой змеи.
Лили. Имя, которое теперь вызывает у меня судороги.
Когда я думаю о ней, меня пожирает такая лютая, черная ненависть, что я боюсь захлебнуться ею.
Эта никчемная, завистливая дрянь. Она ведь не просто помогала мне — она подстрекала меня, она капала ядом, она наслаждалась каждым мгновением наших подлостей. И это она, эта трусливая крыса, в итоге сдала меня, чтобы спасти свою шкуру.
Я ненавижу ее за то, что она оказалась такой же гнилой, как и я. Я ненавижу ее за то, что она была зеркалом моих самых низменных качеств.
Сейчас, в этой камере, я понимаю: пути назад нет. Слишком поздно просить прощения, слишком поздно пытаться что-то исправить. Много лет я буду гнить здесь, заживо пережевывая свою вину и свою ярость. Я потерял все: уважение, семью, деньги, солнце над головой.
Я закрываю глаза и вижу Марину и Мишу. Представляю их счастливые лица на том празднике, о котором мне рассказывал адвокат.
Они радуются, они растят ребенка, они любят. А я здесь. В темноте. Один на один со своей ненавистью к Лиле и бесконечным, выжигающим душу сожалением о том, каким подонком я позволил себе стать.
* * *
Лиля
Гул холодильников в этом дрянном супермаркете выгрызает мне мозг.
Час ночи, или два — я уже не различаю.
Мои руки, которые когда-то знали только маникюр и дорогие кремы, теперь вечно пахнут дешевым хлорированным средством и гнилым луком. Кожа на пальцах трескается, ногти обломаны под корень.