— Да! — она смеется, запрокидывая голову. Смех звонкий, жестокий, торжествующий. — Представляешь, какая ирония?
Меня пробирает холод. Это даже для меня слишком… изощренно. Лиля не просто паразитирует, она этим наслаждается.
Она чувствует себя победительницей, отобравшей у слабой самки все: здоровье, мужа, будущее потомство.
— Мы сделаем лучшего ребенка, — говорю я, сжимая ее талию так сильно, что она ойкает, но тут же льнет ко мне снова. — Красивого, здорового. Наследника империи Короленко.
— Нашего наследника, — поправляет она шепотом, кусая меня за мочку уха. — А Маринка… ну, она может стать крестной. Если доживет.
Смотрю поверх ее головы в окно. Там, внизу, Марина, наверное, рыдает на плече у матери. А здесь, в ее спальне, ее сестра планирует, как окончательно стереть Марину из истории этой семьи.
Я думал, что я здесь главный хищник. Но, кажется, я завел себе пиранью.
Что ж… пираньи полезны, пока ты кормишь их чужим мясом. Главное — не опускать в воду свою руку.
— Если доживет, — эхом отзываюсь я и накрываю ее губы своими, чтобы заткнуть этот бесконечный, ядовитый поток слов.
Глава 5
Марина
Мама смотрит на меня огромными глазами, а потом кивает, словно все поняла. И тянет меня на кухню.
Открывает шкафчик, гремит посудой.
— Вот, выпей, — она ставит передо мной стакан с мутной, резко пахнущей валерьянкой жидкостью. — Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать, Мариночка.
Я смотрю на дрожащую гладь воды в стакане.
— Пей, кому говорю, — настойчиво повторяет она, поднося стакан к моим губам, как маленькой. — Ну что теперь слезы лить? Поздно плакать, дочка. Слезами горю не поможешь.
Я делаю глоток. Горечь обжигает горло, но она ничто по сравнению с той отравой, которую вливает мне в уши мама.
— Надо смириться, — продолжает мама, присаживаясь напротив и заглядывая мне в глаза своим водянистым, все понимающим взглядом. — Жить ту жизнь, которая есть. Другой у нас не будет.
Жить ту жизнь, которая есть?
Я хочу рассмеяться ей в лицо, но сил нет даже на улыбку. Эта жизнь — не моя. Это жалкий огрызок, черновик, который скомкали и бросили в урну.
Я ведь мечтала совсем о другом. Я видела себя мамой.
Помню, как мы с Сережей, еще в самом начале, выбирали имена. Я хотела девочку. Хотела заплетать ей косички, покупать платья, водить на танцы.
Я хотела быть любимой женой, хранительницей очага, а не обузой с инвалидностью первой группы.
Но я не успела.
Сначала пришла беда к Лиле. Волчанка. Страшное, хищное слово, которое ворвалось в наш дом и начало пожирать мою сестру изнутри. Когда врачи наконец поставили диагноз, было поздно — ее почки отказали. Она угасала на глазах.
Мы искали донора. Мы подняли все связи, продали часть активов, влезли в долги.
Но наша проклятая редкая группа крови с отрицательным резусом ставила крест на каждой надежде. Один за другим потенциальные доноры отсеивались. Лиля умирала.
Я не думала ни секунды.
— Возьмите мою, — сказала я врачу тогда, в холодном коридоре клиники. — Мы сестры. Я подойду.
Я молилась, чтобы подошла. Я так хотела ее спасти. И я подошла.