Бутылки разбивались одна за другой. Подтеки крови на руках смешивались с вином. Я видела порезы от осколков на ладони, но не чувствовала их. Ни боль от порезов, ни – я поняла внезапно – от всего остального. Я больше не боялась, что он мог меня услышать. Пусть придет! Пусть посмотрит, что я делаю с его подвалом! Пусть попробует еще раз поиграть со мной в свои игры! Он больше не затащит меня в пещеру! Только не меня! Я даже закричала: «Ты больше не затащишь меня в пещеру, слышишь?!» – и продолжила ползать в вине, на этот раз намеренно размазывая его по полу обеими руками. Я рисовала круги, каталась по полу, и мне вдруг стало смешно. Как я могла презирать маму за пьянство? Ведь от выпивки все становилось таким смешным! Мы могли бы пить вместе, она и я.
Я широко разводила руки и ноги в стороны, рисуя на полу ангела из вина. Ангел из вина! Я захихикала. Это тоже смешно.
– Ты не сможешь отправить меня назад! – снова закричала я, но, поскольку я больше не могла говорить так же четко, слова прозвучали, скорее как «ад». – Ад, ад… – прохрипела я, почему-то «ад» тоже подходил. – Ты больше не отправишь меня в ад.
Затем я перекатилась со спины на живот и попыталась встать на колени, чтобы дотянуться до следующей бутылки, но промахнулась, как будто не только язык, но и полки смещались не в ту сторону. Словно они качались. Подвал начал вращаться. У меня кружилась голова. Я наклонилась в сторону, и мне скрутило живот. Я успела повернуть голову в сторону, прежде чем меня начало рвать, и непривычная для желудка жидкость выплеснулась на пол. Я никогда раньше не пила и стакана спиртного. Но вонь в подвале была такой знакомой, так напоминала мне о доме, как будто я действительно сидела на корточках на полу, в луже рвоты моей матери, а не в своей собственной. Я снова попыталась сесть, но что-то ужалило мою левую руку. Поднеся ее к глазам, я поняла, что в ней застрял кончик большого осколка. Я схватила и выдернула его из ладони.
– Ты меня не затащишь, – с трудом выговорила я. Мое лицо было в разводах, а волосы спутанными прядями висели перед глазами. Я обхватила рукой осколок, сжала его в кулак и свернулась калачиком на полу. Пусть он придет и заберет меня. Я больше не полезу в эту пещеру. Теперь у меня было оружие.
Смилла
По дороге в редакцию меня осенило, хотя было удивительно, что у меня вообще получалось размышлять в моем состоянии: я спала всего четыре часа, опаздывала на работу и все еще думала об идиоте Греко. Но тут мне не глаза попался плакат: перечеркнутый красным волк стоял рядом с теленком. Надпись на плакате гласила: «Волки не едят траву».
Подобные плакаты часто встречались в нашем регионе. Фермеры собирались вместе и вывешивали их на обочинах дорог и пастбищах, совсем не радуясь возвращению волков. Но в этот раз плакат навел меня на догадку о том, куда могла деться девочка.
Я резко затормозила и вздрогнула, не ожидая услышать за спиной визг тормозов и яростное бибиканье. Я не думала, что кто-то мог ехать позади меня в такой ранний час. Я коротко подняла руку в знак извинения и, игнорируя настойчивый гудок, резко вывернула руль. Развернув машину, я ударила по газам. Приют для животных находился на другом конце города, в бывшей военной казарме, поэтому добираться туда пришлось в объезд, но стоило мне свернуть на подъездную дорогу, ведущую к казарме, как я увидела ребенка. В ночной рубашке и босиком она стояла перед коваными воротами на фоне утренних лучей. Она действительно сбежала из клиники! Я припарковала машину в самом начале подъездной дороги, как будто ребенок был пугливым зверьком. Я судорожно достала из кармана мобильный телефон и попыталась позвонить Греко. Он не отвечал. Наверное, еще спал. Может быть, я и опаздывала в редакцию, но для нормальных людей (людей с настоящей работой) вставать было еще рано. Я снова убрала мобильный, открыла дверь и вышла из машины.